Кафедральную «Ниву» оставили в Сёмже, у моториста, — дальше дорог не было, только зимник, — и в Погорелицу, последнюю деревню маршрута, пошли пешком. По карте выходило семь километров, но лес считал иначе.

К четвёртому часу навигатор показывал их посреди ровного зелёного поля, которого вокруг не наблюдалось. Телефон Кати показал одно деление, подумал и убрал. Верещагин перестал говорить «сейчас сориентируемся» и начал говорить «интересно». В науке это разные стадии.

На поляну они вышли уже в длинных вечерних тенях. Поляна была круглая, чистая, трава на ней лежала так ровно, будто её причёсывали. Посреди поляны стояла девушка в белом платке, а перед девушкой стоял козёл.

Козёл был чёрный. Целиком, без отметин, от рогов до копыт; рога шли назад двумя спокойными дугами. Девушка отламывала хлеб от буханки и подавала с ладони. Козёл брал мягко, одними губами.

— Здравствуйте! — обрадовался Верещагин той профессиональной радостью, после которой информанты обычно запирают калитку. — Мы из университета, фольклорная экспедиция. Заблудились немного. А вы из Погорелицы? — Погорелица там, — девушка показала подбородком, не отвлекаясь, — А я отсюда.

Катя уже доставала диктофон.

— Вы позволите записывать? — Пишите. Он не против.

Кто именно не против, уточнять не стали. Красный огонёк загорелся, Верещагин присел на корточки в трёх шагах и завёл разговор по всей форме: как зовут, давно ли здесь, есть ли родные в ближайшей деревне. Девушку звали Алёной. Хлеб, записала Катя, был несолёный.

— А его как зовут? — спросил Верещагин, кивая на козла. — Никак. Имя дать — считай, породниться.

Верещагин сделал в блокноте пометку и подчеркнул её дважды. Пометки, подчёркнутые дважды, означали у него «в статью». Козёл доел кусок и переступил копытами, и трава под копытами не примялась.

Дальше Верещагин спрашивал про кормление — всякий ли день, всяким ли хлебом. Алёна отвечала коротко и охотно: по пятницам, хлеб свой, магазинного не берёт. Катя повернула диктофон микрофоном к козлу. Козёл наклонил голову, и красный огонёк встал у него в жёлтом глазу второй точкой, рядом со зрачком. Катя отвела руку с диктофоном обратно к Алёне и дальше держала его двумя руками.

На словах «по пятницам» Верещагин перестал писать. Ручка постояла над блокнотом и легла в сгиб страницы. Он поднялся с корточек, не отряхнув коленей, отступил на шаг, перевёл взгляд с платка на козла, с козла на буханку и взял Катю за локоть.

— Катенька, — сказал он вполголоса. — Четыреста пятидесятый. Живой!

И, повернувшись к Алёне, опустил блокнот.

— Алёна, а скажите... это — братец ваш?

Алёна отломила последний кусок, подала и вытерла ладонь о передник.

— Зачем же. Это диавол.

Козёл дожевал.

— Братец мой мёртв уже два года как, — сказала Алёна. — А с этим ещё можно договориться.

Верещагин записал. Посмотрел на то, что записал, ничего вычёркивать не стал и закрыл блокнот. Желание перекреститься он подавил совершенно ненаучным образом, ущипнув себя в сгиб локтя.

— Деревня по ручью вниз, — сказала Алёна. — От воды не отходите, стемнеет раньше, чем дойдёте. Ничего, ручей доведёт.

Ручей действительно довёл. Через сорок минут впереди залаяла собака, потянуло печным дымом, и между стволами проступили огни — неяркие, керосиновые, окон восемь на всю деревню. У крайнего дома их встретила бабулька с фонарём, назвалась Таисьей Егоровной и разговаривать начала раньше, чем спросила, кто они вообще такие: заблудших тут, по её словам, заведено пускать, не то будут ходить кругами до Покрова.

В доме пахло хлебом и сухой травой, пучки висели по стене в порядке, который Катя сфотографировала бы, если бы телефон не разрядился ещё на поляне. Электричества не было — «линию сняли», сказала Таисия, не уточнив, когда и кто. Кормила она гостей молоком и тем же несолёным хлебом, на вопросы отвечала щедро, с песнями: два рекрутских причитания, свадебное величание и колыбельная, от которой у Кати позже, при расшифровке, будут мёрзнуть руки. Верещагин писал до полуночи, исписал сорок страниц и, засыпая, поделил их на три статьи и пленарный доклад в Институте антропологии РАН.

Про Алёну Таисия сказала только:

— Видели, стало быть? Ну, пятница же.

И предложила спеть еще три частушки.

Утро вышло ясное. Таисия дала им в дорогу хлеба, довела до колодца и показала рукой:

— Вон там, левее смотри, ну! Тропа. За тропой вырубка, за вырубкой грейдер, по грейдеру налево как раз и будет тракт. Катя оглянулась от колодца. Деревня стояла в утреннем дыму, у крайнего дома возились куры, на жерди сохло бельё — наволочка и что-то длинное, белое.

До тракта дошли за час. Лесовоз затормозил на взмах, шофёр открыл дверцу, подвинул с сиденья термос.

— Откуда идёте-то? — Из Погорелицы, интервью там брали, — сказал Верещагин. — Нам до Сёмжи, там машина.

Шофёр посмотрел на него. Потом на Катю, на её диктофон в нагрудном кармане, на рюкзаки с торчащими пенками. Потом положил термос обратно на сиденье, между собой и пассажирами.

— Из Погорелицы, — повторил он. — Ну-ну. Погорелица, молодёжь, в шестьдесят восьмом сгорела. Вся, за одну ночь, с церковью. Я мальцом был, нас с матерью зарево смотреть будили. Там и не селился после никто. Садитесь, чего стоите?

Ехали молча. Верещагин на втором километре открыл блокнот. Сорок страниц были на месте, его почерком, с датами и паспортом информанта: Таисия Егоровна Мезенцева, год рождения тысяча восемьсот девяносто девятый. Вчера вечером он записал этот год не глядя, под диктовку, и математикой никакой не занимался. На развилке они попросили остановить.

Обратную дорогу нашли легко: грейдер, вырубка, тропа. Тропа вывела к колодцу. Сруб у колодца был серый, разошедшийся, ворот лежал рядом в крапиве, и крапива проросла сквозь него густо и художественно. Дальше начиналась улица. Она читалась по фундаментам — два рядка заросших камней, печные трубы без домов, обгорелые венцы, ушедшие в землю по третье бревно. Там, где вчера сохло бельё, стояла жердь. Жердь была на месте, единственная вертикальная вещь на всю деревню, серебряная от старости, и на ней ничего не висело.

Дом Таисии Катя узнала по рябине у крыльца. Крыльцо сохранилось — три ступени и столбик перил, — рябина росла прямо сквозь него, раздвинув доски, толстая, в обхват двумя руками. На верхней ступени, под рябиной, стояло блюдце. Белое, с голубой каёмочкой, чистое и без единого листика — при том что осыпалась рябина явно не первую неделю. На блюдце лежали крошки.

Хлеб из Катиного рюкзака они выложили на ступень рядом, не сговариваясь и не обсуждая, зачем.

К Сёмже вышли в сумерках. «Нива» стояла у мостков, где её и оставили. Моторист вернул ключи, пересчитал деньги и про Погорелицу спрашивать не стал, хотя куда они ходили, знал: сам же и показывал зимник.

***

Расшифровкой Катя занялась в городе, через неделю, при включённой во всех комнатах лампочках, люстре и двух ночниках. Запись с поляны была цела: час двенадцать, Алёна слышна была ясно, «зачем же, это диавол» — хоть завтра в эфир. Козла на записи не было, ни жевания, ни копыт — там, где он переступал, стояла ровная комнатная тишина.

Вечер у Таисии был тоже цел, все четыре часа. На записи звучали два голоса: Верещагин задавал вопросы, Катя уточняла, и между вопросами лежали долгие вежливые паузы. В паузах было слышно, как потрескивает керосиновая лампа. Лампа, значит, была. В одной паузе, на третьем часу, что-то коротко хрустнуло. Катя отмотала и послушала ещё раз, потом ещё. Так хрустит хлеб, когда его ломают через корочку.

Отчёт по гранту Верещагин сдал в срок. Погорелица значится в нём одной строкой: обследована, жилой застройки не выявлено. Про сорок страниц он не написал нигде, но и не сжёг их, а держал в столе и по пятницам, задерживаясь на кафедре, перечитывал.

А Катя с тех пор, проезжая местами — а ездит она теперь каждый полевой сезон, и маршрут всякий раз почему-то ложится через Верхнетоемский район, — смотрит из окна на сплошной лес. И раз в год, в конце лета, под вечер, видит над ним дым. Печной, ровный, из восьми труб.

Деревня топит. Значит, договор держится.