Чернильный лес

Каждое утро в башню приносили хлеб, воду и свежие цветы.

Приносила Тётка-с-корзиной. Являлась она затемно, когда над Бликквиком ещё и не пахло солнцем, ставила корзину на плиту у подножия башни и дёргала верёвку. Верёвка убегала наверх через блок под самым окном, колокольчик на ней звякал; Дагрун просыпалась и тянула. Пока корзина ползла по камням, цепляясь углами за каждый выступ, Тётка уже спускалась по тропе — не оглядываясь, серым платком вперёд, — и Дагрун смотрела ей в спину, пока спина не делалась размером с ноготь, а потом размером с ничего.

Лица Тётка не поднимала никогда. Дагрун кричала ей вниз «Эй!», и «Спасибо!», и один раз даже «Дура!» — просто чтобы проверить.

В корзине лежал хлеб, ещё тёплый. Тёплым он мог доехать, только если нести его от пекарни бегом, и Тётка, судя по всему, действительно бегала. Сыр. Сушёная рыба — много, потому что в Бликквике всегда было много сушёной рыбы и мало всего остального. Кувшин с водой или компотом, как повезёт. Постиранные вещи. И цветы, какие росли: подснежники, потом ветреницы, потом ромашки, потом вереск, потом смолёвка, потом колокольчик, а зимой — еловые лапы с шишками, перевязанные красной ниткой.

Месяцы в башне так и назывались, по корзине: подснежниковый, ромашковый, вересковый. Еловых выходило три подряд, и они считались одним длинным.

Дагрун ставила цветы в глиняную кружку, а вчерашние бросала за окно. Летели они вниз долго, широкими кругами, и ветер подхватывал их на середине и раскидывал по склону, чтобы не пропадали зря.

— Ромашки, — говорил ветер. — Значит, у Хёгни на верхнем лугу отцвела ветреница. Значит, Хёгни опять не успел выкосить, и жена его будет говорить, что он лентяй, а он будет говорить, что ветреница красивая. Оба правы!

Ветер знал всё. Он приходил после завтрака, когда солнце добиралось до окна, — влетал, ронял цветы, обходил комнату вдоль стен, трогая каждый камень, и усаживался на подоконник. Голос у него был сборный. Ветер говорил тем, что попадалось под руку: скрипом блока, шуршанием ставней — ставню давно унесло, но ветер помнил, где она висела, и скрипел ею по привычке, — а иногда чужими голосами, обрывками воплей и разговоров, подобранными внизу. Тогда из него вдруг выскакивало «...и не смей мне тут!» бондаревой жены или пасторское «во имя», и ветер, смущённо откашлявшись всё тем же блоком, продолжал уже своим голосом.

— Что в Бликквике? — В Бликквике сельдь. Пришло столько, что бондарь не успевает делать бочки. У пастора улетела шляпа. Я взял, — прибавлял ветер без тени стыда. — Мельник женился. — Он же уже женился? — Мельник опять женился, — говорил ветер. — Такое вот дело.

Новостей у ветра было столько, сколько дней в году, и никогда меньше. У пастора улетела шляпа. У пастора улетела вторая шляпа, хотя он её привязывал, но ветер снял её вместе с завязкой — вот это была работа! Хёгни сеял ячмень, ячмень взошёл, ячмень полёг, Хёгни ругался, как чёрт, и ячмень встал. Бондарь женил сына, сын не хотел, потом как захотел, но потом пошли бочки и стало некогда.

В бухте видели тюленя, весь город бегал смотреть, тюлень принципиально смотрел в другую сторону, и пастор в проповеди наворачивал про это что-то длинное — ветер даже дослушивать не стал, хотя под крышей в церкви удобно. Шляпы у ветра, кстати, хранились на скале за мысом, вообще все. Он обещал показать, но пока так и не собрался.

Про Дагрун в Бликквике не говорили. Она спрашивала, но ветер отвечал, что, мол, нет, не говорят, и приносил взамен ещё что-нибудь про бондаря. Дагрун решила, что так и надо: в книжках про ведьму в башне тоже никто не говорит, пока не начинается история, а история пока не начиналась.

Название «Бликквик» смешило птиц. Особенно уток. Утки шли над башней низко, клином, и переговаривались на лету — «блик-квик, блик-квик», — и слышалась в этом затаённая обида: город назвали птичьим словом, а выговаривают его неправильно. Дагрун смеялась с ними за компанию, а однажды спросила у ветра, что это вообще значит.

— Жестяная бухта, — сказал ветер. — На закате вода делается жестяная. Ходить по ней, конечно, нельзя, а смотреть на такой цвет и вовсе больно — рыба, и та уходит на дно от стыда. — А кто её так назвал? — Наверное, тот, кому больно было смотреть.

Башня была круглая, и день ходил в ней по стене. Утром солнце лежало на сундуке, к обеду доползало до полки, к вечеру сваливалось на лестницу и стекало по ступеням вниз, куда Дагрун не ходила. Другого времени в башне не водилось. Была ещё, правда, пыль: она садилась на всё, что не двигалось, и потому на Дагрун не садилась. Верхние ступеньки были стёрты посередине до гладких ложбинок — чем ниже, тем целее они делались, а какие совсем внизу, Дагрун не знала. Камень у окна, где она сидела, был вытерт до тёплого блеска.

Зимой в корзине приходили дрова — по три полена, ровно на день, — и в башне был маленький очаг в нише и труба. Ветер в трубе ночью пел одно и то же, какой-то красивый мотив без слов. Дагрун засыпала под него, свернувшись на кровати длиннокосой улиткой.

Снег ложился на подоконник, и она лепила из него что придётся и ставила рядом с еловой лапой. Летом окно стояло открытым круглые сутки, и в него залетали ласточки: осматривали потолок на предмет гнезда, находили его неподходящим и улетали — но каждое лето прилетали проверить снова, а вдруг потолок исправился. Осенью тропа внизу делалась рыжей от листьев, и Тётка шла по ней, оставляя во влажной земле тёмные следы, которые держались до полудня.

Так всё и бродило: лапа, подснежники, ласточки, вереск, лапа. Дагрун круги не считала. Считать было нечем — все круги были одинаковые. Но когда в них появился Ярл, круги стали делиться на те, что до Ярла, и те, что с Ярлом.

Книжек у Дагрун было три. Они уже лежали на сундуке, когда она начала себя помнить. До башни помнилось что-то смутное: запах дыма, тёмный провал, а ещё кто-то пел. Больше ничего. Дагрун по этому не тосковала, потому что не знала, что это.

В первой книжке была ведьма в башне, и у ведьмы кот. Во второй девочка ушла в лес, и у девочки тоже был кот, и лес её отпустил. Отпустил из-за кота — Дагрун была в этом уверена, хотя в книжке про такое не говорилось. В третьей были король и корабль, а кота не было совсем никакого, так что эту книжку Дагрун любила меньше и читала, только когда первые две надоедали.

Картинки выгорели до коричневого, потому что читать удобнее всего было на подоконнике. В первой книжке страница с котом истёрлась по краю от пальца: Дагрун каждый вечер показывала на кота — сначала себе, потом ветру, потом никому. Под котом было написано, кто он: «Кот». Под ведьмой не было написано ничего, и Дагрун давно решила, что это потому, что ведьма — она.

Доказательства были такие. Башня — раз. Ветер, который разговаривает, — два. Кота не было, но это дело поправимое. Три из трёх, если считать кота вперёд.

Колдовать она пробовала. В книжках заклинаний не печатали: там ведьма просто смотрела в окно, и что-нибудь такое волшебное происходило. Дагрун смотрела в окно точно так же, склонив голову набок, — и не происходило ничего, кроме того, что происходило и так: ромашки, утки, корзина, ласточки, снег.

Тогда она придумала своё заклинание, «бликквик-бликквик-хёгни», и сказала его над кружкой. Вода в кружке осталась водой. Дагрун решила, что настоящим ведьмам заклинания не положены. Настоящей ведьме положен ветер, а он есть. Слов ветер не любит — он их носит.

Первый раз она попросила кота как раз у ветра. Ветер сказал, что он ветер, а не Тётка-с-корзиной, и котов у него нет и не водилось, у него водятся, например, шляпы. Тогда она крикнула вниз, куда-то в серый платок, — но платок не дрогнул. Тогда она положила в пустую корзину ромашку, спустила её и сказала ветру:

— Отнеси слово, пожалуйста. Слово «Кот». Ты же носишь? — Слово — это ветер, — согласился ветер.

Что было внизу, Дагрун не узнала: ветер вернулся назавтра без новостей, чего с ним не случалось никогда. А на третье утро корзина оказалась тяжелее обычного, и на хлебе, свернувшись, сидел кот.

Кот был рыжий, ухо у него было надорвано по краю. Из корзины он вылез, не взглянув на Дагрун, и первым делом проверил помещение: обошёл вдоль стен, потрогал лапой сундук, зашёл в умывальню, сунул нос в кружку с цветами и чихнул, поскрёб плиту у лестницы и нашёл её неудовлетворительной. Потом понюхал рыбу. Потом съел рыбу. С этого часа он считал, что рыба в корзине его, и хлеб его, и подоконник его, а Дагрун — приложение к подоконнику, которое он готов любить за то, что она есть.

Дагрун назвала его Ярл. В первой книжке кот был Кот, во второй — Соппа, и на Соппу Ярл не отзывался из принципа, а на Ярла уже по настроению.

Ветру кот не обрадовался ни капельки. Когда ветер влетел в первый раз после кота, Ярл прыгнул на подоконник, распушился, увеличившись вдвое, и зашипел на пустое место с такой уверенностью, что ветер отступил в угол и весь день говорил тише.

— Он думает, я тебя унесу, — сказал ветер. — А ты унесёшь? — Не по этой я части, — сказал ветер и на скорую рассказал про пухлую жену бондарева сына.

Мирились с Ярлом они неделю. Ветер входил осторожно, с дальнего края окна. Кот сидел спиной, не поворачиваясь, и следил одними только ушами, подрагивая драным. На третий день ветер принёс ему с бухты рыбный запах, и Ярл поднял голову. На пятый ветер уронил на пол перо чайки, и Ярл убил его четыре раза подряд с огромным удовольствием. На седьмой Ярл спал, когда ветер влетел, и не проснулся, а только махнул кончиком хвоста туда-сюда. С тех пор они делили подоконник: Ярлу солнечная половина, ветру та, что остаётся, и если ветер садился не туда, Ярл говорил:

— Мау-у-у, — что было ясно и без перевода.

С котом в башне стало теснее, но интереснее.

Ярл спал на первой книжке, ел из корзины, на подоконнике занимал солнечную половину и сдвигался следом за солнцем. Он ловил мух и приносил Дагрун в полном комплекте лап и крыльев, клал ей на колени, и она говорила «спасибо», потому что в книжке ведьма говорила коту «спасибо». Ночью он ложился на ноги тяжёлой горячей буханкой и не давал шевелиться, пока она не уснёт. Дагрун считала это заботой. Ярл считал, что ноги — тёплое место. Оба были правы, примерно как Хёгни с женой.

Теперь у Дагрун было всё. Оставался один вопрос, и она откладывала его на вечер, а вечером на утро, а утром опять приходила корзина, и вопрос ложился под неё до следующего вечера.

Когда её сажали в башню — защищали её или от неё?

***

Хорошая сказка после точки не заканчивается. Она просто переезжает жить к читателю.

Хель — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне