Делянка
Читается само по себе. Но если Алёнушка вам уже встречалась — это за два года до разговора. По её счёту, конечно.
Делянку у Погорелицы Егор взял сам, буквально с руками оторвал, пока мастер дочитывал наряд. Лес там стоял спелый, сосна к сосне, вывозка по зимнику короткая, и на всё это добро леспромхоз давал двойной коэффициент: старые вальщики отказывались от квартала четвёртый год подряд. Причин никто не называл. Кузьмич на прямой вопрос ответил через плечо — у него в том лесу пила тупится с воздуха.
У конторы вертелся мастеров сын, Санька, лет шести. Егора он уважал за мотоцикл: обошёл кругом, потрогал фару, подёргал ручку газа и посигналить не попросил, а просто взял и посигналил.
— Дядь Егор, а я шофёром буду. На лесовозе! — Будешь, — согласился Егор, сгоняя его с седла. — Куда ты денешься.
Двойной коэффициент Егору был нужен позарез. Весной шестьдесят седьмого они схоронили бабку, дом стоял под старой крышей, а на книжке после похорон осталось сто десять рублей.
Жили они вдвоём с сестрой, в бабкином доме. Дом был пятистенок, ставленный ещё прадедом: два окна на улицу, три на реку, и под коньком, с речной стороны, вырезан петушок. Краска с петуха сошла еще при матери, а вот сам он сидел крепко. В доме всё было напополам: крышу Егор перекрывать собирался второй год, крыльцо повело, зато нижние венцы стояли как вкопанные, и печь тянула ровно, без единой трещины, как и в прадедовы времена, небось. Из нового в доме завелись счётчик у двери да радиоточка на кухне. К ней Егор приладил старую чёрную тарелку; бабка звала её «брехалом», но выключать не давала.
Печь в доме так и была главная. Бабка пекла по пятницам два каравая: один к столу, второй малый и без соли, и второй с утра уносила за реку. Егор даже не спрашивал: кому, куда. Их это бабское дело.
После бабки печь стала Алёна. Тесто она ставила с четверга, солонку в пятницу к завтраку не доставала вовсе и за реку уходила в то же время, хоть часы по ней заводи.
Работа на делянке пошла ходко — до аллеи. Липы в два ряда, старые, в три обхвата, стояли посреди соснового квартала без всякого смысла; в таксации на их месте значился прочий лиственный. Пашка, дед у него был местный, объяснил: барская аллея, от усадьбы к пруду шла. Усадьба сгорела в семнадцатом, ещё при царе, на Масленицу — дед божился, что мужики были ни при чём, своих поджигателей деревня знала бы. Барин не дождался и не вернулся, а липы вот стояли. Сколько лесоустройств прошло — всякий таксатор писал их прочим лиственным, и ни одна рука ни разу не поднялась поставить их в рубку.
У этих-то лип и глохла пила. Новая цепь порвалась дважды за смену о чистое дерево, без единого гвоздя в резе. Трелёвочник у Пашки закипал на ровном месте, даже при плюс восьми. А по вечерам на край вырубки выходил чёрный козёл.
Вставал у крайних деревьев и стоял, пока не глушили технику. Пашка первые дни высматривал, с какого он двора, потом высматривать перестал, а в среду забрал из вагончика сапоги и термос.
— Я в этом квартале и за тройной не останусь. И ты один не оставайся, не по божески оно как-то.
Егор фыркнул.
— Кубы кто закрывать будет? Козёл? — Козёл и закроет, — сказал Пашка и уехал попутным лесовозом.
До нормы Егору оставалось полторы сотни кубов. В пятницу он поднялся раньше сестры. Второй пятничный каравай остывал на подоконнике под полотенцем. Егор отвернул полотенце, снял с полки солонку и посолил горбушку крест-накрест, густо, с верхом.
Алёна стояла в дверях кухни, в бабкином светлом платке, завязанном под подбородком.
— Он такой не возьмёт. — Козёл-то? — Егор поставил солонку на стол и пошёл во двор выкатывать мотоцикл. — Козёл всё возьмёт.
На делянке лежал туман по колено. Егор дозаправил «Дружбу», наметил крайнюю сосну — полтора обхвата, ровный наклон в сторону вырубки, ни ветра, ни сушин в кроне — и сделал подпил по науке. Ровным таким клином, на треть. Когда он выпрямился сменить упор, у лип шагах в десяти стоял козёл. Туман до брюха, рога назад.
Егор швырнул в него балонным ключом из кармана. Ключ прошёл сквозь туман и стукнулся о липу. Козёл даже не шелохнулся.
— Ну и стой, — сказал Егор и завёл пилу.
Рез он вёл чисто, с недопилом на ширину ладони, всё по учебнику и по одиннадцати годам в лесу. Сосна вздохнула, тронулась вершиной и пошла в подпил, куда ей было положено по наклону, по клину и по всякому закону. На половине хода она остановилась.
Деревья так не останавливаются.
Потом она пошла назад, через недопил, против собственного веса, и комель её поднялся с пня легко, без треска, будто сосну взяли сверху за вершину и повели.
Егор успел сделать один шаг.
***
Хорошая сказка после точки не заканчивается. Она просто переезжает жить к читателю.
Хель — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.
🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне