Чернильный лес

Кэлум Гау вышел из холма перед самым рассветом, когда небо над Бирнамом только начинало сереть, и первое, что показалось ему неправильным, был забор.

Вчера вечером здесь тянулась каменная стенка, сложенная без раствора, и он хорошо помнил, как перелезал через неё, услышав музыку, и как ободрал колено о шершавый камень. Теперь на месте стенки стояли тонкие железные столбы, между которыми была натянута проволока с колючками, аккуратно закрученными через равные промежутки. Кэлум потрогал одну колючку пальцем, потом наклонился и посмотрел на своё колено. Колено было цело.

На нём был его собственный коричневый сюртук с одной янтарной пуговицей, в кармане лежало яблоко, которое ему сунули в холме на прощание, а скрипки не было. Скрипку он повесил на гвоздь у двери, выходя за водой, и распорядитель, отметив что-то в своей книге, заверил его, что за ней всегда можно вернуться.

Внизу, там, где ещё вчера вилась тропа к переправе, лежала чёрная и ровная, будто вылизанная, дорога, и по ней с воем пронеслось что-то низкое и слепящее двумя огнями. Кэлум отступил к забору, прижав к груди туфли, и некоторое время вежливо ждал, когда следом проскачет лошадь, которая тащит эту штуку на такой длинной постромке. Лошадь не появилась.

— Ну и ладно, — проговорил он наконец, обращаясь скорее к дороге, чем к себе. И, придерживаясь за столбики под колючей проволокой, начал спускаться.

***

Миссис Драммонд как раз выносила к воротам доску с надписью «Яблоки. Яйца. Пироги. Открыто», когда на дороге появился молодой человек в сюртуке и, поклонившись, осведомился, далеко ли до Данкелда и какой нынче день.

— Среда, — ответила миссис Драммонд, ставя доску к столбу.

Ей было семьдесят четыре года, из которых тридцать лет она пробыла замужем за Дуги Драммондом, отвечавшим на всякий вопрос примерно через сутки. Удивить её сюртуком было трудно.

— До Данкелда четыре мили по дороге, три — если через холм. Вы с фестиваля? — С какого фестиваля, сударыня? — Значит, не с фестиваля, — заключила миссис Драммонд и посмотрела на него внимательнее.

Он был босой, туфли с пряжками держал в руке, штаны на нём кончались под коленом, а дальше шли серые чулки, мокрые от росы до самых икр. Лицо у него было чистое, гладко выбритое, глаза покраснели, как у человека, не спавшего ночь, и от него не пахло ни пивом и ни виски, а почему-то яблоками.

— Год вам тоже сказать? — поинтересовалась она. — Год я знаю, — с достоинством сообщил молодой человек. — Шестой. — У нас двадцать пятый.

Он подумал, наморщив лоб, и согласился:

— И у меня двадцать пятый, — кивнул он. — В марте исполнилось.

Миссис Драммонд решила, что такие вещи лучше обсуждать в доме, с чайником. Терьер Вальтер Скотт, выскочивший из-за её ног, уже обнюхивал пряжки на туфлях незнакомца и, судя по тому, что хвост его ходил из стороны в сторону, ничего дурного в них не находил. Она отворила калитку.

— Ноги вытрите, — велела она, — хотя вряд ли поможет, конечно.

В кухне он остановился на пороге, стиснув туфли, и долго смотрел на холодильник, который большим белым шмелём гудел в углу. Потом на плите засвистел чайник, и лицо у молодого человека разгладилось, плечи опустились, а туфли он наконец положил около порога.

— Такой был у тётки, — произнёс Кэлум почти с нежностью. — Свистел точно так. — Все свистят. — Тот — не все. Тот один такой был.

Она поставила перед ним кружку, хлеб, масло и остатки вчерашнего пирога с яблоками и корицей. Кэлум взял кусок обеими руками, поднёс к лицу, глубоко вдохнул и удивлённо раскрыл глаза.

— Корица, — проговорил он. — Корица. — У нас её на Рождество выдают по щепотке, и то не всякий год. А у вас в буднюю среду, в пироге… — Он не договорил и принялся есть, откусывая большие куски и прикрывая при этом глаза.

Миссис Драммонд ждала, сложив руки на клеёнке. Вальтер обошёл стол, улёгся молодому человеку на ноги и глубокомысленно вздохнул.

— Как вас зовут? — Кэлум Гау, из Инвера, это за рекой, — ответил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я скрипач. — Порывшись в кармане, он выложил на клеёнку большую тёмную монету. — У меня больше ничего нет, но я отработаю, сударыня. Дров наколю, воды натаскаю, что скажете.

Миссис Драммонд взяла монету, повертела её, поднеся к свету. Георг III, 1806 год, и ободок стёрт от долгого ношения в кармане. Она положила монету на стол и потянулась за телефоном. Кэлум Гау, увидев, как засветилось стекло, отодвинулся вместе со стулом, чуть не придавив терьера.

— Я посмотрю, сколько она стоит, — объяснила она. — Сидите спокойно.

Она посмотрела. Потом сняла очки и взглянула на него уже без очков.

— Восемьдесят фунтов, — сообщила она. — Если настоящая. Где вы её взяли? — За свадьбу в Мулине получил, позавчера. Играл до утра. — Он помолчал, наблюдая, как она вертит в пальцах очки. — Вы мне не верите. — Я вам верю ровно на восемьдесят фунтов, — отозвалась миссис Драммонд. — Насчёт остального посмотрим. — Она поднялась, отворила холодильник, чтобы достать молоко, и он опять уставился внутрь, на жёлтый свет, на прозрачную бутыль с рыжей жидкостью, на яркие стаканы.— Где вы были этой ночью, мистер Гау? — В холме, — ответил он просто. — Одну ночь.

***

К октябрю Кэлум Гау научился включать чайник, но не телевизор, полюбил стиральную машину, за которой мог сидеть на корточках по полчаса, наблюдая, как в круглом окошке крутятся простыни, и наотрез отказывался садиться в машину, хотя миссис Драммонд дважды в неделю ездила в Перт за мукой и рыбой и всякий раз предлагала взять его с собой.

— Она воет, — говорил он. — Она старая, вот и воет. Как я. — Вы не воете, миссис Драммонд, — отвечал он серьёзно, и она уезжала одна с заметно улучшившимся настроением.

В магазине он оказался незаменим. Деньги давались ему трудно — он никак не мог привыкнуть, что бумажка стоит больше монеты, — зато с покупателями всё выходило само собой. Люди, заезжавшие за дюжиной яиц на пять минут, застревали на полчаса, потому что Кэлум Гау, отсчитывая сдачу, спрашивал, как поживают их лошади, и выслушивал ответ до конца, не перебивая и время от времени кивая. О том, что лошадей ни у кого больше нет, миссис Драммонд сообщила ему на третий день, и он кивнул с таким же вниманием, с каким выслушивал покупателей, а назавтра снова спросил. Люди, к её удивлению, отвечали. Одна женщина из Бирнама, приезжавшая по четвергам за пирогом, на третий раз призналась, что в детстве у неё был пони по кличке Пуговка, заплакала прямо у прилавка и купила два пирога вместо одного.

— Зачем ты про лошадей? — спросила миссис Драммонд вечером, пересчитывая кассу. — А про что ещё? — удивился он, вытирая прилавок. — Про погоду они и сами знают.

О Наполеоне он спросил в конце октября, между делом, счищая ножом грязь с сапог, которые она купила ему в Перте и которые он каждый вечер чистил так, будто наутро предстоял смотр.

— Проиграл, — сказала миссис Драммонд, не отрываясь от теста. — Кому? — Всем. Давно.

Кэлум кивнул и провёл ножом по каблуку, снимая длинный ошмёток глины. Потом нож остановился.

— А Джок Маккензи с мельницы? — проговорил он сам себе, глядя в сапог. — Ушёл в солдаты в пятом, в сентябре. Обещал написать.

Миссис Драммонд раскатывала тесто, налегая на скалку сильнее, чем требовалось. Она смотрела, как он тщательно принимается за второй сапог, подошву и каблук и рант, как Скотт сидит рядом, дожидаясь, когда можно будет лечь ему на ноги, и в итоге растянула лист вдвое тоньше нужного.

— Про мельницу не знаю, — выговорила она наконец. — Мельницы нет. Там новые дома стоят. — А Маида — это где? — спросил он, помолчав. — Не знаете? — Не знаю. В Италии где-нибудь, судя по слову. А что? — Ничего. В холме кто-то сказал, а я не понял, к чему.

Кэлум и сам всё давно понял, она видела. Он понял в первое же утро, стоя перед холодильником, и с тех пор просто не спрашивал, как не спрашивала она сама, когда через два года после похорон ловила себя на том, что ставит на стол две чашки, и молча убирала вторую в шкаф.

— Зубы у тебя все, — заметила она, чтобы не молчать дальше. — Двадцать пять лет, миссис Драммонд, — отозвался Кэлум, не поднимая головы от сапога. — Чему бы им выпадать?

***

Скрипка Дуги лежала в шкафу за зимними пальто в чёрном футляре с латунными защёлками. Миссис Драммонд достала её на Рождество, сдула с крышки пыль и, ничего не говоря, положила на стол между блюдом с гусем и тарелкой с пирогом. Кэлум так же молча щёлкнул защёлками, вынул скрипку, подкрутил колки, прислушиваясь к каждой струне, морщась, подкрутил снова, а потом вскинул её к плечу и заиграл.

Вальтер Скотт задрал морду и завыл. Свечи на столе замигали, ложка в блюде с соусом задребезжала, а миссис Драммонд, потянувшаяся было убрать гуся подальше от собаки, так и села с полотенцем в руках.

Она слышала в жизни много скрипачей, включая Дуги, который на свадьбах, днях рождениях и похоронах играл до тех пор, пока его не уводили. Ни один из них не играл так, чтобы половицы отвечали смычку, чтобы стакан на буфете, звякнув, поехал к краю, чтобы старушка с полотенцем, сама того не замечая, начала отбивать такт каблуком под столом, а пёс, перестав выть, вертелся на месте, будто искал, кого бы пригласить. Когда смычок остановился, в кухне стало очень тихо.

— Что это было? — выговорила она, — Чьё? — Это ничьё. Я играл это в Мулине, под конец, когда уже никто не мог стоять. — Он провёл пальцем по деке, по трещинке возле грифа, заклеенной когда-то Дуги. — Хорошая скрипка. Я ей не подхожу, но она... — он поискал слово, — терпит.

После Нового года он стал играть в магазине по субботам, и по субботам к воротам начали подъезжать машины с городскими номерами, а миссис Драммонд пришлось печь двадцать пирогов вместо десяти. В феврале приехала Ишбел Мур из фольклорного общества — маленькая, в огромном шарфе, с диктофоном и тетрадью, — и после третьей мелодии перестала записывать, а после пятой опустила диктофон и стояла, приоткрыв рот, опершись на ящик с яблоками.

— Откуда вы это знаете? — спросила она, когда он опустил смычок. — Этого нет ни в одном сборнике. Считается, что это утеряно, ну, лет двести назад. — Ничего не терялось, — возразил Кэлум, ослабляя волос на смычке. — Я просто не играл.

Ишбел Мур перевела взгляд на миссис Драммонд. Миссис Драммонд принялась перекладывать яйца из одной корзины в другую с совершенно непроницаемым лицом.

— Он с севера, — сообщила она, не поднимая глаз. — Там всё сохранилось.

Ишбел приезжала ещё четыре раза, и всякий раз Кэлум играл ей до тех пор, пока у неё не кончалась память в диктофоне. Уезжала она, прижимая диктофон к груди обеими руками, как ребёнка. В последний раз, уже стоя у машины, она спросила, нет ли у него собственной скрипки и нельзя ли на неё посмотреть.

— Есть, — ответил он. — Но я её оставил, когда выходил. Мне сказали, что за ней можно вернуться. — Куда вернуться?

Он повёл подбородком в сторону холма, над которым как раз собирался дождь.

***

Яблоко он держал на подоконнике в своей комнате, и оно лежало там с сентября, жёлтое с красным боком, такое же твёрдое, как в первый день. Миссис Драммонд, убиравшая комнату по средам, каждую среду брала его в руки, взвешивала на ладони, нюхала и клала обратно на то же место, на солнечную сторону. Если бы кто-нибудь спросил её, зачем она это делает, она бы, наверное, ответила, что проверяет, не начало ли оно гнить.

В августе следующего года яблоко начало пахнуть сильнее.

Она заметила это первой: запах стоял в коридоре, потом спустился по лестнице, потом заполнил кухню, и когда она пекла на субботу пироги, корица в них терялась, словно её и не клали. Кэлум стал ходить тише. Вечерами он уходил к холму и возвращался затемно, с мокрыми до колен штанами, и Вальтер, всюду сопровождавший его с первого дня, доходил только до калитки, садился там и ждал, глядя вверх по склону и время от времени поскуливая.

— Ты слышишь, — сказала она в один из таких вечеров. Он стоял на пороге кухни, не разуваясь, и смотрел на плиту, не видя. — Пока нет, но скоро. — И что ты будешь делать?

Он сел, не сняв сапог, и она не сделала ему замечания, хотя на полу тут же появились две мокрые лужицы.

— Там моя сестра, — проговорил он, разглядывая свои руки. — Майри. Она пошла за мной следом, я видел её, она уже танцевала. Все были там: и Джок, и мельник, и обе Кэмпбелл, я Джоку кивнул, он мне подмигнул. Там свадьба, миссис Драммонд, и она ещё не кончилась. Мне сказали — одна ночь. — Он повернул ладони кверху, будто ища на них что-то. — Я вышел за водой. Думал, вернусь ещё до второго танца.

Миссис Драммонд встала, открыла холодильник, закрыла его, снова открыла и вынула молоко, которое ей было совершенно не нужно.

— Ты вышел за водой, — повторила она. — И увидел забор.

Бутылка глухо стукнула о клеёнку.

— В субботу ты играешь, — объявила она. — Люди приедут. Ишбел приедет с каким-то профессором из Абердина, он уже два раза звонил. Пирогов нужно двадцать штук, и яблоки будешь чистить ты, потому что у меня руки болят. Всё остальное — потом. — Потом это когда? — Потом это после субботы. — Она выложила на стол доску, нож и высыпала из миски яблоки. — Садись. Сердцевину вырезай, кожуру не снимай, я же не для ресторана пеку.

***

Музыку он услышал двадцать третьего сентября, в среду, после закрытия, вытирая прилавок, и понял, что слышал её весь день, принимая то за гудение холодильника, то за голоса.

Он ничего ей не сказал. Он вымыл руки, снял фартук, повесил его на крючок, присел на корточки и потрепал Вальтера Скотта по загривку. Терьер, вместо того чтобы, как обычно, кинуться к двери, лёг у порога и положил морду на лапы. Яблоко Кэлум взял с подоконника, поднявшись в свою комнату, и сунул в карман сюртука, который надел впервые за год. Яблоко было тёплое, будто его только что сняли с ветки на солнце.

На холме стояла такая темнота, какая бывает лишь в конце сентября, когда ночь наконец обгоняет день и, обогнав, не считает нужным никого ждать. Кэлум шёл по тропе без фонаря, не спотыкаясь, потому что ноги помнили дорогу лучше, чем он сам: ноги ходили здесь вчера, а он — двести двадцать лет назад.

Дверь была там же, где он её оставил, в восточном склоне под большим камнем с трещиной. Из трещины тянуло тёплым жёлтым светом, и пахло оттуда яблоками, торфяным дымом, потом, мокрой шерстью и разлитым пивом — всем, чем пахла свадьба в холме в сентябре 1806 года, когда он, услышав из-за каменной стенки скрипку, игравшую лучше его собственной, полез посмотреть, кто это.

Он вошёл.

Внутри ничего не изменилось. Длинный низкий зал с закопчёнными балками, столы вдоль стен, свечи, оплывшие на половину вечера, яблоки на столах горами, красные и жёлтые вперемешку. Посреди зала танцевали, и топот сапог сливался с музыкой в один общий гул. Майри танцевала в синем платье, перешитом из материнского, с растрепавшейся косой, и Джок Маккензи, красный от пива и старания, держал её за талию. Джок был в красном мундире с оторванной на груди пуговицей и острижен так коротко, что торчали уши; тогда, год назад, Кэлум решил, что его отпустили домой на свадьбу, и ни о чём не спросил, а теперь вспомнил. Джок подмигнул ему в ответ.

К нему, раздвигая танцующих, подошёл распорядитель. Невысокий человек в хорошем сером сюртуке, с лицом, которое приходилось вспоминать заново каждый раз, стоило только отвести глаза. В руках у него была толстая книга в кожаном переплёте. Он раскрыл её, облизав палец.

— Гау, — прочёл он. — Одна ночь. Отмечено. Вышел за водой. — Он поднял глаза. — Вернулся. — Вернулся. — Скрипка на месте, — продолжал распорядитель, водя пальцем по строке. — Второй танец не начинали, ждали. Сестра о вас спрашивала. — Он перелистнул страницу назад и повёл пальцем по строке выше. — Маккензи, Джон. Июль. Маида. Доставлен. — Он вынул из-за уха перо. — Ещё одну ночь?

Кэлум смотрел на Майри. Она его не видела; она смотрела на Джока, запрокинув голову, и смеялась так, что коса окончательно расплелась, а Джок, споткнувшись, чуть не увлёк её на пол, и она захохотала ещё громче, вцепившись ему в плечи. Кэлум за весь год не видел, чтобы кто-нибудь так смеялся: ни покупатели, ни Ишбел со своим диктофоном, ни миссис Драммонд, которая, кажется, вообще не умела и как-то обходилась.

— А снаружи это сколько? — спросил он. — Одна ночь здесь. — Это уж ваша сторона считает, — пожал плечами распорядитель. — Мы не считаем. Незачем. — Двести двадцать лет, уже двести двадцать один. — Возможно, — согласился распорядитель, снова заглядывая в книгу. — Здесь — одна.

Музыка сделала круг и пошла на второй заход, заиграв громче и быстрее. Кто-то у дальней стены крикнул, чтобы Гау шёл к остальным, хватит прохлаждаться. Майри повернулась на крик и наконец увидела его. Она перестала смеяться, охнула, всплеснула руками, точно так же, как в тот день, когда ему было девять, а ей двенадцать и он свалился с яблони, а она первой добежала и потом, убедившись, что всё цело, отвесила ему подзатыльник.

— Кэлум! — закричала она через весь зал. — Где тебя носило? Воду принёс?

Он открыл рот. Он хотел сказать: нет. Он хотел сказать: Майри, там за дверью забор, и дорога, и всё воет, и мельницы нет, и Наполеон проиграл всем, а Джок никому не написал и никуда не вернулся, и я год чищу яблоки старой женщине с больными руками, которая ни разу не спросила, откуда я взялся, потому что у неё не хватает на это грубости, а по средам берёт в руки моё яблоко и кладёт обратно на солнечную сторону.

— Кэлум? — повторила Майри, уже тише, и Джок, стоявший за ней, перестал улыбаться. — У меня смена в семь, — сказал он.

Распорядитель поднял голову от книги, и карандаш замер над строкой.

— Скрипку, — проговорил Кэлум, не сводя глаз с сестры. — Я за ней возвращался. Мне сказали, что можно. — Можно, — подтвердил распорядитель после паузы. — Но тогда одна ночь так и останется одной, и новой записи не будет. Вы это понимаете? — Понимаю. — А сестра? — Она танцует, и она счастлива. — ответил Кэлум. — Пусть.

Он подошёл к стене и снял скрипку с гвоздя. Она была лёгкая, струны под пальцами отозвались тем же голосом, что и вчера, что и двести двадцать лет назад. Майри что-то крикнула ему в спину, и Джок тоже, и был ещё чей-то голос, но он не обернулся, потому что знал: обернись он сейчас, и он останется, а если он останется, то яблоки перед субботой будет чистить кто-то другой, и кто-то другой станет спрашивать у людей про лошадей, а вернее сказать, не станет никто.

Яблоко он вынул из кармана и положил на ближайший стол в общую кучу. Оно скатилось между двумя красными и легло так, что отличить его от остальных сделалось невозможно.

***

Он вышел на рассвете, и забор был на месте.

Кэлум постоял, держась за верхний прут между двумя колючками и глядя, как светлеет над Бирнамом небо. Внизу лежала дорога, по ней проехала машина с зажжёнными фарами, и он не стал дожидаться лошади. Скрипка была под мышкой, в кармане было пусто, а колено, как он заметил, спускаясь, болело, — видно, он всё-таки зацепил его о камень.

У ворот стояла миссис Драммонд с доской «Яблоки. Яйца. Пироги. Открыто» под мышкой и с Вальтером, который увидел его первым и понёсся вверх по тропе, оскальзываясь на мокрой траве и захлёбываясь лаем.

Она дождалась, пока он дойдёт, оглядела скрипку, оглядела его лицо и его штаны, мокрые до колен.

— Ты опоздал, — сообщила она. — На двадцать минут. Ишбел звонила, профессор приедет к десяти, а не к одиннадцати, и хочет, чтобы ты играл ту мелодию про мельника. — Я спущусь, вымоюсь… — Чайник на плите. — Она прислонила доску к столбу и повернулась к дому. — Свистит.

Он пошёл за ней. Вальтер бежал сбоку, через каждые три шага заглядывая ему в лицо, словно проверял, весь ли он вернулся или какую-то хвостовую часть оставил на холме.

В кухне пахло тестом и корицей, и когда Кэлум, положив скрипку на табурет, потянул носом воздух, никаких яблок он в нём не различил.

***

Посвящаю всем, кто вышел за водой и увидел забор. Тем, кто спрашивает про лошадей, которых давно нет, кто ставит на стол вторую чашку и молча убирает её в шкаф, кто чистит по субботам чужие яблоки, чтобы поберечь чужие руки. И отдельно — тем, кто остался в холме танцевать.

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне