Линию сняли
Читается самостоятельно. Но если вы уже были в Погорелице — вы знаете, куда идёт седьмой фидер.
В апреле в Верхнетоемские районные электросети пришла цифровизация. Из области приехал человек в белой каске поверх вязаной шапочки, показал презентацию на сорок слайдов и уехал, а программа осталась. Программа требовала, чтобы каждая опора в районе получила номер, координаты и фотографию. Опор в районе было одиннадцать тысяч четыреста двадцать.
Заводить их в базу назначили инженера Вихрова — за то, что моложе всех и, по словам начальника, дружит с компьютером. С компьютером Вихров не дружил, а сосуществовал на условиях вооружённого нейтралитета, но спорить не стал.
К июню он добрался до архива. Архив жил в железном шкафу за верстаком: планшеты линий, акты, журналы, всё расставлено по годам. Нижняя полка — до потопа семьдесят четвёртого, читается через раз. Вихров шёл по описи и на слове «Погорелица» остановился.
Папка была тонкая. «ВЛ-0,4 кВ, дер. Погорелица, фидер № 7». Построена в шестьдесят втором, пятьдесят три опоры, двенадцать дворов подключено. Снята с баланса приказом от 14 марта 1969 года. Основание было вписано от руки, чернилами: «в связи с утратой потребителя».
Про Погорелицу Вихров знал то же, что все: сгорела за одну ночь, с соседней церковью, ранее приписанной к усадьбе. Никто не селился после. Он отложил папку в стопку «списанное» и в программе завёл бы туда же, если бы не журналы технического учёта.
Журналы он листал вечером, сверяя показания по подстанции «Сёмжа». Седьмая ячейка значилась отключённой — рубильник опущен, пломба стоит с шестьдесят девятого года, старого образца, свинцовая. А счётчик седьмого фидера считал. Раз в году, в двадцатых числах августа, показания прирастали на четыре киловатт-часа. Не три с половиной, не пять, а четыре ровно, год за годом.
Вихров прошёл журналы назад: восемнадцатый год, девяносто восьмой, восемьдесят третий. В семьдесят шестом мастер Косых вывел напротив прироста: «погрешность прибора». В восемьдесят девятом другой рукой: «технологические потери». Дальше прирост просто переписывали в графу, никак его не комментируя. Пятьдесят семь лет подряд прибор ошибался на четыре киловатта в одну и ту же ночь, и погрешность эту в сетях, судя по всему, устраивала всех.
Он вернулся к тонкой папке и вытряхнул её на верстак. Схема трассы была вычерчена на кальке, поверх старой съёмки: под линией электропередачи ещё читалась аллея — двойной ряд точек с подписью «лип. насажд.». Между актом списания и схемой лежал тетрадный листок, сложенный вчетверо. Химическим карандашом, крупно и наискось значилось:
«Не ищи. Им на один вечер».
Подписи не было. Почерк совпадал с актом шестьдесят девятого года — Вихров приложил листок к акту и подержал под лампой. Писал Косых. Тот самый, что через семь лет аккуратно вывел «погрешность прибора».
До августа Вихров занимался опорами — одиннадцать тысяч четыреста двадцать, каждую поди сфотографируй, — и папку не открывал. А двадцать второго августа, в пятницу, закончил объезд по Сёмженскому направлению засветло, посмотрел на часы, на небо и свернул на своём уазике на старую просеку. По схеме трасса седьмого фидера шла от подстанции на северо-восток, четырнадцать километров. Служебной необходимости в этой поездке не было никакой, что Вихров себе честно и отметил.
Просека заросла ольхой в руку толщиной, но читалась. Опоры стояли через одну: серые, в лишайнике, у трёх верхушки обломаны, семь лежали в малиннике целиком. На стоячих сохранились ржавые и пустые крюки. Ни провода, ни изоляторов; изоляторы с брошенных линий уходят первыми, это Вихров знал по горькому опыту. Он прошёл трассу пешком от двадцатой опоры, пересчитывая. Сбился на сорок первой, потому что стемнело.
Стемнело — и на ходу, между двумя шагами, у него над головой загудело.
Гудела линия. Ровно и едва различимо, на пятидесяти герцах, под нагрузкой. Этот звук Вихров отличал от любого другого, за него ему собственно и платили тринадцать лет.
Он поднял фонарь. Между серыми опорами, на ржавых пустых крюках, висел провод. Провис был правильный, стрела по нормативу, алюминий блестел свежей протяжкой. Вихров достал из нагрудного кармана индикаторную отвёртку и поднял её над головой, не дотягиваясь до провода метра четыре. Неонка засветилась от наведённого поля — слабо, но засветилась. Фаза была.
Впереди, километрах в двух, над чёрной грядой леса стояло акварельное зарево. Не пожарное, а оконное: восемь тёплых точек в два рядка и печной дым над ними.
Вихров простоял под линией минут десять. Потом выключил фонарь, вернулся к машине и поехал назад по собственной колее, не глядя в зеркало заднего вида. Боковые он отвернул ещё на просеке, чтобы ветками не оторвало, и обратно открывать не стал.
На подстанцию он заехал утром. Пломба шестьдесят девятого года висела на рубильнике нетронутая. Счётчик седьмого фидера показывал плюс четыре киловатт-часа. Вихров открыл журнал, подержал ручку и записал: «технологические потери, в пределах норматива» — и, дописывая, понял, что формулировка держится в сетях пятьдесят семь лет не по бедности великого и могучего.
На капоте уазика, на самой середине, стоял берестяной, латаный по шву, туесок. Туесок был полон брусники — ягода к ягоде, без единого листика, кто-то, видать, руками перебирал.
Вихров огляделся: до жилья от подстанции было четыре километра, роса на траве вокруг машины лежала целая и непримятая. Туесок он взял. Бруснику съел дома, туесок вымыл и поставил на полку, а зачем вообще съел и поставил, объяснять никому не собирался.
Фидер № 7 в программу цифровизации не попал. В базе его нет, координат нет, фотографий нет; проверяющий из области прошёл по описи и ничего не заметил, потому что бумажную папку Вихров из шкафа убрал. Папка теперь живёт у него в столе, и лежит в ней всё то же — схема, акт, листок Косых, — плюс один новый лист, вложенный в этом году. Почерк другой, карандаш тот же, химический, найденный в том же шкафу:
«Проверено. Хватает».
А в двадцатых числах августа Вихров теперь приезжает на подстанцию к вечеру сам, вне графика. Протягивает контакты в седьмой ячейке, смотрит изоляцию, метёт пол. Ячейка отключена, пломба на месте, работы эти не значатся нигде.
Свет им — на один вечер. Брусника — раз в год. Тариф не менялся с шестьдесят девятого.
***
Хорошая сказка после точки не заканчивается. Она просто переезжает жить к читателю.
Хель — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.
🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне