Чернильный лес

Кирилловский дом стоит на Мойке, между Синим и Поцелуевым мостами, и туристы, которых водят мимо по набережной, обычно принимают его за какое-нибудь министерство. Жёлтый фасад с белыми колоннами, чугунный балкон над подъездом и табличка «Государственный музей-особняк графов Остен-Кирилловых» выглядят так солидно и скучно, что экскурсовод с мегафоном успевает рассказать про Пушкина, жившего за углом, и про Юсуповых, живших чуть дальше, а про сам особняк не говорит ни слова. Внутри, впрочем, есть на что посмотреть: штофные гостиные, белый танцевальный зал с хорами, библиотека в два света и Галерея Времён года — длинный зал с окнами во двор, где на гранитных постаментах стоят четыре мраморные девушки работы венецианского мастера Анджело Морацци. Граф Иван Остен-Кириллов купил их в 1768 году вместе с двумя каретами и органом, и из всей этой покупки до наших дней дожили только статуи.

О Галерее ходило много историй, и смотрительницы, пересказывая их новеньким, каждый раз добавляли что-нибудь от себя. Говорили, что в блокаду, когда скульптуры не успели эвакуировать и зарыли во дворе, весной сорок четвёртого их откопали не на тех местах, где закапывали. Говорили, что Зиму трижды пытались продать за границу — при Николае Первом, при НЭПе и в девяностые — и все три раза сделка срывалась в последний момент по причинам, которые толком никто не мог объяснить. Говорили, наконец, что в 1913 году смотритель галереи Фаддей Лукич Сверчков уволился, оставив в журнале дежурств запись: «Ночью в зал не входить. Не моё дело, и не ваше». Журнал хранился в музейном архиве, запись видели многие, но никто, включая, по-видимому, самого Сверчкова, так и не понял, что она означает.

Валерий Павлович Тюрин в такие истории не верил. Ему было шестьдесят три года, из которых двадцать пять он прослужил прапорщиком по снабжению, а последние восемь — охранником в ЧОПе «Невский бастион», и за всё это время он твёрдо усвоил, что у любой чертовщины есть простое объяснение: проводка, сквозняк или чья-нибудь халатность. В Кирилловском доме он дежурил сутки через трое, сидел ночью на пульте в бывшей швейцарской, разгадывал сканворды и пил чай из термоса, добавляя туда для бодрости ложку «Рижского бальзама». Ну или две, а может даже пять. Сам он называл это профилактикой простуды. Сменщики называли это иначе, но Валерий Павлович на них не обижался.

Пульт был старый, ещё восьмидесятых годов, — серая стенка с лампочками, по одной на каждую зону. Когда вечером смотрительницы сдавали залы под охрану, двери опечатывали — верёвочка, комок пластилина, латунная печатка с номером, — и лампочка зоны загоралась ровным зелёным светом. Камер внутри не было. Их обещали поставить уже лет десять, и каждый год деньги уходили то на крышу, то на новые витрины, то на юбилейный каталог, который никто не покупал.

В ночь на второе декабря выпал первый настоящий снег. Валерий Павлович видел из окна швейцарской, как двор, днём заставленный машинами сотрудников, понемногу делается белым и ровным и как снег ложится на крышу флигеля, где помещалась реставрационная мастерская. К двум часам он одолел два сканворда из трёх, застрял на «венецианском живописце» из девяти букв и налил себе вторую кружку.

В 2:47 лампочка четырнадцатой зоны мигнула.

Валерий Павлович отставил кружку. Четырнадцатой зоной была Галерея Времён года. Лампочка погасла на секунду, которой едва хватило бы, чтобы открыть и закрыть дверь, и снова преспокойно загорелась зелёным, словно ничего и не было.

«Контакт отходит», — решил Валерий Павлович. Однако достал с полки мощный фонарик, сунул в карман рацию и пошёл наверх.

Ночью особняк казался вдвое больше, чем днём. Анфилада гостиных уходила в темноту, луч фонаря выхватывал то позолоченную раму, то угол рояля в чехле, то бархатный шнур, натянутый между столбиками, и паркет отзывался на каждый шаг ябедническим скрипом, жалуясь кому-то невидимому на Валерия Павловича. В танцевальном зале на хорах что-то зашуршало. Валерий Павлович посветил туда, никого не увидел, решил, что это мыши, и пошёл дальше, ускорившись.

Дверь в галерею была закрыта. Валерий Павлович посветил на печать: пластилин целый, верёвочка на месте, оттиск чёткий — «07», номер Нины Аркадьевны, старшей смотрительницы, которая опечатывала галерею тридцать с лишним лет. В верхней половине двери было стекло. Валерий Павлович поднёс к нему лицо, поднял фонарь и посветил в зал.

Луч скользнул по паркету, по высоким окнам, до половины затянутым белыми шторами, и упёрся в первый постамент. Постамент был пуст. Валерий Павлович повёл фонарём дальше. Второй постамент тоже был пуст, и третий, и четвёртый: четыре гранитных куба с бронзовыми табличками, на которых ровным счётом ничего не стояло. Он выключил фонарь, протёр глаза, и снова включил. Постаменты стояли пустые.

Первой мыслью Валерия Павловича было, что статуи днём увезли на реставрацию и забыли ему об этом сказать. Второй — что за такую забывчивость с кого-то снимут голову, и хорошо, если не с него. Третью мысль он додумать не успел, потому что со двора донёсся звук, которого в музее в три часа ночи быть не могло: тихий женский смех.

Валерий Павлович подошёл к окну в конце коридора и отодвинул штору.

По двору, по свежевыпавшему снегу, шли четыре женщины в белом. Шли они босиком, не торопясь, одна за другой, и та, что шла последней, на ходу поправляла на голове что-то вроде венка. Фонарь над аркой освещал их гладкие белые плечи и складки одежды, которые при ходьбе почти не шевелились. Первая уже входила в арку, ведущую на набережную. Вторая обернулась, посмотрела прямо на окно, за которым стоял Валерий Павлович, и заговорчески приложила палец к губам.

Валерий Павлович отпустил штору.

Он был человеком практическим, и практический ум немедленно предложил ему объяснение. Студентки! Наверняка из Мухинского училища — оттуда как раз на прошлой неделе приходили рисовать гипсы, и одна девица с зелёными волосами всё спрашивала, нельзя ли остаться после закрытия и навдохновляться, параллельно снимая рилзы. Намазались белым, разулись и устроили, как это у них называется? перформанс. А статуи... статуи, должно быть, всё-таки увезли. Или задвинули за ширму. Или...

Он достал рацию и нажал кнопку. Рация молчала, поскольку зарядить её с вечера Валерий Павлович, как обычно, забыл. Тогда он спустился в швейцарскую, снял трубку городского телефона и набрал дежурного по «Бастиону».

— Ну? — сонно спросил дежурный. — Тюрин с Мойки. Тут у меня во дворе... — Тюрин, — перебил дежурный, и по его голосу Валерий Павлович сразу понял, что тот вспомнил прошлую зиму и привидение в банкетном зале, которое в итоге оказалось котом. — Сработка у тебя была?

Валерий Павлович посмотрел на пульт. Все лампочки, и четырнадцатая тоже, горели ровным зелёным светом.

— Мигнула одна, — неохотно признал он. — Мигнула — это не сработка. Это контакт отходит. Двери, окна целы? — Целы. — Ну и сиди. Утром доложишь. — В трубке что-то зашуршало, и дежурный добавил уже мягче: — И это... Палыч. Бальзам свой до Нового года отставь, а?

Валерий Павлович положил трубку, посмотрел на термос и задвинул его за пульт. Потом вписал в сканворд «Каналетто», который, к его удивлению, подошёл, и до пяти утра просидел, прислушиваясь к дому. Дом молчал.

В 5:40 у служебных ворот загудела машина.

Это была белая «газель» с наклейкой на борту «Арт-Логистик. Перевозка произведений искусства». Из кабины вылез человек в рабочей куртке, с капюшоном, натянутым так низко, что лица почти не было видно, и постучал в окошко швейцарской.

— Доброе утро, Валерий Павлович, — вежливо сказал он. — Мы за копией. Из мастерской, вывоз на выставку. Вам должны были оставить бумаги.

Бумаг Валерию Павловичу никто не оставлял, но человек тут же протянул их сам: акт выдачи на бланке музея, с синей печатью и длинной росписью, похожей на растянутую пружину. «Копия скульптуры (полимер, мраморная крошка) — 1 ед. Передаётся во временное пользование для экспозиции». Валерий Павлович прочитал акт два раза, ничего подозрительного в нём не нашёл и потянулся за журналом.

— Рановато вы, — заметил он, записывая номер машины. — Пробки, — объяснил человек и пожал плечами. — Днём на Мойку не въехать будет.

От него пахло морозом и мандаринами. Пока Валерий Павлович открывал ворота, человек достал из кармана мандарин, очистил его, не отрывая пальцев, так, что кожура сошла одной длинной спиралью, и протянул охраннику половину.

— Угощайтесь. Скоро Новый год.

Валерий Павлович мандарин взял. «Газель», переваливаясь на снегу, въехала во двор и задом подкатила к дверям мастерской. Из кузова выпрыгнули ещё двое, тоже в капюшонах, и дверь флигеля открылась им навстречу: кто-то ждал их внутри. Минут через двадцать все трое вынесли длинный дощатый ящик и, подкатив под него тележку, с трудом задвинули в кузов. Ящик был тяжёлый — «газель» заметно присела на задние колёса. Человек в капюшоне, проходя мимо швейцарской, мурлыкал что-то итальянское, с быстрыми скрипичными переливами. Он махнул Валерию Павловичу рукой, и в 6:05 «газель» выехала на набережную и повернула к Поцелуеву мосту.

В половине восьмого, за полчаса до конца смены, Валерий Павлович снова поднялся к галерее. Шёл он медленно, держа фонарь наготове, и, подойдя к двери, долго не решался заглянуть в стекло. Потом всё-таки заглянул.

Все четыре статуи стояли на своих местах. Весна прижимала к груди корзинку с цветами, Лето опиралась на сноп, у Осени через плечо свешивалась тяжёлая виноградная гроздь, а Зима, закутанная в мраморный плащ, грела над жаровней тонкие руки. Они стояли так же, как стояли здесь двести с лишним лет, и ни одна из них не смотрела на Валерия Павловича. Печать на двери была целой.

Валерий Павлович перевёл дух и пошёл вниз сдавать смену, решив про себя, что дежурный, пожалуй, прав.

Уже на улице, обходя здание, чтобы покурить за углом, он остановился у арки. Снег перестал ещё ночью, и двор лежал нетронутый, если не считать колеи от «газели» и нескольких цепочек следов. Следы были босые, узкие, с отчётливо продавленными пальцами. Четыре цепочки тянулись от двери галерейного крыла к арке. Обратно, от арки к двери, вели всего три. Четвёртая доходила только до середины двора, обрывалась там, где на рассвете стояла «газель», и больше никуда не вела.

Валерий Павлович долго смотрел на снег. Потом вынул из кармана половинку мандарина, о которой совсем забыл, повертел её в пальцах и бросил в урну.

Через час новоприбывший снег засыпал двор до самых ступенек.

***

Это будет небольшая повесть из восьми глав.

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне