Чернильный лес

Последняя заявка 31 августа стояла на 19:40. Малая Речная, кофейня без вывески, кофемашина рожковая двухгруппная, жалоба «шумит и не греет».

Шумят и не греют они все. В заявку пишется то, что слышится.

Алексей снял верхнюю панель, отвернул гайку на паровой трубке и выложил её на салфетку. Накипь наросла кольцом, серая снаружи и белая с изнанки, и сходила пластами. Он развёл лимонную кислоту, залил контур, засёк время.

— Долго? — спросила девушка за стойкой. — Промывка четыре минуты. Потом два цикла вхолостую, пока вода не пойдёт без запаха. — Ага. Спасибо, мастер.

Третий год он сюда ездил и третий год был мастер. Хотя в заявке было чёрным по белому написано, как зовут инженера.

На улице август уже сдавал смену. Асфальт держал тепло до темноты, из подворотен тянуло холодным. У метро в вёдрах обитали гладиолусы и астры, иногда попадались яблоки. На дверях школы висели списки первых классов, отпечатанные так крупно, что родители могли водить пальцем по буквам издалека, не вторгаясь в личное пространство других водящих.

Кинотеатр напротив закрыли лет пятнадцать назад. Буквы с фасада сняли, остались шесть креплений и светлые пятна на штукатурке. По пятнам название не собиралось.

Перед решёткой стояла женщина в рыжем жилете, вылинявшем до «...СЛУЖБА», с планшетом-зажимом под мышкой.

— Заря! — сказала она зданию. Подождала. — Заря? — И в третий раз, развернувшись к жилым домам, в полный голос: — Заря-я-я-я!

На третьем этаже гневно выглянули и закрыли форточку.

Женщина достала из брезентовой сумки белую пластиковую бирку, написала на ней что-то огрызком карандаша, продела проволоку и прикрутила бирку к решётке.

— Что это? — спросил Алексей. — Бирка питомниковая, ими саженцы метят. Простой карандаш на ней сорок лет продержится, даже ваш реактивный снег с дождём не сожрёт.

Алексей посмотрел на фасад. Он ходил сюда в школе на утренние сеансы по тридцать рублей и название знал всю жизнь. Сейчас на месте названия было ровно и пусто, и края не нащупывались.

— А как он назывался? — Уже никак. — Она подняла планшет к фонарю. — Вы Логинов Алексей Владимирович? — Да. — Хорошо. Некоторые не откликаются, приходится сверять по вещам. — Она отметила ногтем. — Вы двести двенадцатая позиция.

Списки шли в две меленькие колонки, в правой много было вычеркнутых.

— Это у вас отказы? — Это названные. Вычеркнутые как раз не мои клиенты. — А как... называют? — Спрашиваю живого: кто это. Если ответ ложится в графу, объект уходит к нам. Не ложится никуда — остаётся у вас. Граф всего семь. — Она послюнявила карандаш. — Вы вот кто? — Инженер. — Легло. Это третья.

Ходила она быстро, ноги ставила размашисто. Машину на перепись не давали третий год, видимо, и с той стороны экономили.

Двор между четвёртым и шестым домом тридцать лет звался «у аптеки». Аптеку закрыли в девятнадцатом, помещение сдали под пункт выдачи.

— У аптеки! — сказала учётчица в темноту между гаражами. Подождала. — У аптеки!

За гаражами перестали греметь железом.

— Чего? — отозвался мужской голос. — Двор называю. — А! Не, это дом четыре. — Железо загремело снова. — Аптеку давно закрыли, там выдача теперь.

Она пристроила планшет на колено и стала писать на бирке.

— Полгорода мне так сдаёт, номерами. — И что теперь? — спросил Алексей. — Ничего. Стоять будет. — Она отряхнула брюки, на которые успел прилипнуть какой-то недосентябрьский лист, — Живут-то по адресу.

Матери он позвонил из-под козырька, отойдя на от учётчицы на три шага. Мать обрадовалась, спросила, ел ли он, сказала, что в воскресенье обещают дождь. Он протянул трубку.

— Здравствуйте, это опрос. Кто вам звонит? — Сын мой, — сказала мать. — Алёша. Хороший, помогает. Он мне в том году окна поменял. — Спасибо. — Учётчица вернула телефон. — «Алёша» у меня в шапке написано, это не считается. Родня — первая. Помогает и окна — пятая, дважды. — А пятая это что? — Польза. Что вы для человека делаете. — Карандаш пошёл по строке. — Самая ходовая графа, я по ней норму и выполняю — Она меня любит... — Любит. Я спросила, кто вы. Мне ответили, что вы для неё делаете.

Костя нашёлся в баре на Садовой, за столом на шестерых, где сидело трое. Он встал, обнял, сунул Алексею пятерню.

— Кто это? — спросила учётчица. — Лёха! Со школы. Он у нас непьющий, всех развозит. — Костя развернулся к столу. — Он меня на четвёртом курсе из отделения вытащил, кстати, ночью. Морозище был, уууух! — Это был Тарасов, — сказал Алексей. — Да какая разница? — Никакой, — согласилась учётчица, дописывая. — Школа — четвёртая. Непьющий — шестая. Развозит и вытащил — пятая. Развозить может любой, у кого машина.

Бывшая Марина ответила с третьего раза, при работающем телевизоре: так-то он надёжный, полку вот как прикрутил, до сих пор держит. Шестая и пятая.

В рабочий чат Алексей написал: «Ребят, вопрос дурацкий. Кто я» Ему прислали мем с котом и сообщение «мастер, ты живой? Завтра в девять Ленинский, там опять помпа». Он открыл приложение. В карточке на завтра, в графе исполнителя, стояло «инженер № 4».

— Третья, — сказала учётчица через плечо.

Такси он вызвал в 22:40. Машина приехала, постояла и ушла с пометкой «клиент не вышел». Алексей стоял в метре от капота и стучал по стеклу ладонью, как Винни-Пух, рвущийся к Сове.

— Да тут пешком двадцать минут, — сказала учётчица. — Успеваем.

Она села на бордюр, развернула бумагу и стала есть бутерброд.

В апреле вдоль бордюра шли ручьи, и Гриша Соловьёв таскал из-под аптечного крыльца пустые коробки. Коробки были картонные, с синей полосой, и держались на воде минуты по две. Лёша складывал из них что-то с носом и кормой, а Гриша пускал и бежал рядом до самой решётки.

В октябре четвёртого года у Гриши в квартире буянил пьяный отец. Гриша прибежал ночью, звонил, стучал и звал через дверь: «Кораблик, открой, пожалуйста!». Мать спала. Алексей стоял в прихожей босиком и смотрел в глазок, пока Гриша не сел на подоконник между этажами. К утру у них всё стихло, и Гриша пошёл в школу.

На площадке он считал по пальцам, загибая: родство, соседство, работа, знакомство, польза, характеристика, приметы. Семь. Все семь были заняты, и ни одна не была про него.

Свет в подъезде включался от звука. На её шаги лампа не отозвалась, так что учётчица стояла в темноте у перил, а над Алексеем горело.

Он позвонил. За дверью работал телевизор. Он позвонил ещё раз и сказал в дверь:

— Гриш, привет. Мне очень важно тебе сказать сейчас: я тогда не спал. Я стоял в прихожей и смотрел в глазок.

Щёлкнул замок. Гриша открыл в майке, с телефоном в руке, сорокалетний, потяжелевший в плечах, но не глазами.

— Здравствуйте, — сказала учётчица, выходя на свет. — Опрос. Кто это?

Гриша опёрся на косяк и потёр нос.

— Это Кораблик.

Карандаш встал над анкетой.

— Родня? — Нет. — Сосед? — Съехал давно. — Работает кем, знаете? — Без понятия. — Почему Кораблик? — Мы коробки по ручью пускали. Из-под аптеки, с синей полосой. Он складывал, я бежал. — Зачем?

Гриша подумал.

— Незачем. Апрель был радостный.

Она подождала. Телевизор за его спиной перешёл с рекламы на фильм.

— Я и сейчас про него так думаю, — сказал Гриша.

Карандаш над строкой не опускался.

— Родня — нет. Соседство — нет. Работа — нет. Знакомство — двор, а двор я час назад забрала. Польза — «незачем», сами сказали. Приметы — нет. Характеристика бывает о человеке, а у вас про воду и картон. — И чего? — спросил Гриша. — И некуда! Восьмая была, «иное», но в неё лезло всё подряд. Отменили в шестьдесят первом.

Она провела наискось через двести двенадцатую и подула на грифельную пыль. Сняла с проволоки бирку, посмотрела на неё и протянула Алексею.

— Ваша. Не пригодилась. — Вы вообще кто? — сказал Гриша. — Обход.

Лампа над площадкой погасла раньше, чем учётчица дошла до поворота.

Гриша переложил телефон в другую руку.

— Ты по делу какому, Лёш? — Уже ни по какому.

Гриша посторонился.

Чай был утренний, заварка густая до черноты. Говорили про помпы, про то, что дом собираются ставить на капремонт, и про Костю, который располнел.

В полночь по телевизору пошла заставка новостей, и Гриша выключил, не оглянувшись.

Коробок в доме не нашлось, одни пакеты. Гриша принёс из кухни упаковку от лампочек, Алексей помял её в руках и вернул: тонко, размокнет на первом метре. Сошлись на молочном пакете, если срезать верх и завернуть борта, — но это в апреле, сейчас ручьёв всё равно нет.

Молочный пакет прошёл четыре метра, до самой решётки, и лёг набок в безымянном дворе. Вдвоём решили, что борта надо будет заворачивать вдвое, для баланса и устойчивости.

Бирку Алексей повесил на кольцо с ключами. Карандаш на ней не стёрся ни за зиму, ни за следующую.

31 августа он приехал снова, без заявки и без повода. Гриша открыл сразу.

***

Хорошая сказка после точки не заканчивается. Она просто переезжает жить к читателю.

Хель — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и предложить идею истории