Чернильный лес

На болотах под Сент-Омером с 1638-го года пропали 1412 человек. Ник знал цифру точно, потому что сам вёл счёт.

Никто другой его не вёл: у жандармерии учёт начинался с 1853-го, у аббатства в Клермаре — с 1721-го, обе книги врали, потому что в них писали «пропал без вести», а без вести и свидетелей никто не пропадал. Ник всегда был рядом.

Болото называлось Марэ Одомаруа и лежало между Сент-Омером и лесом, разрезанное на длинные острова каналами, которые копали здесь сначала монахи, а потом огородники. На островах росла цветная капуста. По каналам ходили плоскодонки, летом с туристами, а в остальное время с этой самой капустой. По бечевникам бегали люди в наушниках. Ник ненавидел наушники сильнее, чем моторные лодки, сильнее, чем асфальт, сильнее, чем всё, что придумали за последние сто лет, вместе взятое. В наушниках его не было слышно.

А слышать его было необходимо. В этом, собственно, и заключалась работа.

Ник не помнил времени, когда бы её не делал. Вечером, когда вода в каналах становится темнее неба, он выходил на край старой большой трясины в глубине болота, где лес Клермаре подходит к воде, брал скрипку и играл. Скрипка была его. Откуда — он не задумывался, руки ведь у него тоже откуда-то взялись. Играл он всё, что слышал за триста восемьдесят восемь лет: гавоты, которые пели солдаты Людовика, псалмы из аббатства, свадебные фламандские, песню из радиоприёмника, стоявшего в пятьдесят третьем году на окне у смотрителя шлюза. Хотя эту он играл редко, поскольку считал недостойной попсятиной.

Играл он негромко. Громко было не нужно. Тот, кому надо было услышать, всё равно слышал.

И шёл.

Это было главное. Ник никого не тащил и не звал, даже не касался. Трогать ему их совершенно не хотелось. Он просто играл, а человек на бечевнике останавливался, поворачивал голову, потом сходил с тропы и шёл на звук через ольшаник, через кочки, по колено в чёрной воде, и с каждым шагом музыка была ближе, а земля мягче. Потом земли не оставалось. Тогда Ник опускал смычок, а дальше болото справлялось само.

Он считал это справедливым и никогда не считал иначе. Дорога через болото — это вопрос. Кто ночью сходит с дороги, услышав музыку, тот уже ответил. Болото кормило этих людей четыреста лет торфом, угрём, да той же капустой, и имело право на свою долю.

В сентябре, в четверг, счёт стал 1413. Почти красивая цифра.

Голландцу в жёлтой куртке было лет пятьдесят, ехал он велосипеде с двумя сумками, на руле мигал навигатор. Навигатор велел ему свернуть на бечевник у Клермаре, потому что так было короче до Сент-Омера. По-хорошему навигатор не соврал: короче действительно было. Он только не знал, что в семь вечера в сентябре бечевника не видно, и что у голландца сядет фонарик.

Ник услышал его по скрипу цепи. Вышел на край трясины и заиграл гавот.

Голландец остановился. Ник видел его сквозь ольху: жёлтое пятно на тропе, повёрнутая голова, рука, отпустившая руль. Человек постоял. Сказал что-то совсем коротко, — Ник не понимал по-голландски, но за четыреста лет выучил, что говорят в этот момент на любом языке примерно вот так: что это?!. Потом желтокурточник слез с велосипеда, аккуратно прислонил его к ольхе, будто собирался вернуться, надо же, какой самоуверенный, и пошёл.

Ник заиграл чуть тише, чтобы шёл быстрее.

Голландец шёл исполнительно: сначала по кочкам, потом по воде, потом по тому, что уже и водой-то не было. Под ноги он не смотрел. Никто не смотрел под ноги с 1638 года, вот какая штука. Всё потому, что смотреть под ноги и слушать одновременно не получается.

На середине он провалился по пояс, засмеялся, сделал шаг и провалился по грудь.

Тут он увидел Ника.

Так тоже было всегда. До этого места они видели только ольху и тьму, а здесь, в десяти шагах, на твёрдом краю, вдруг возникал юноша со скрипкой.

Ник знал, что они видят: длинные мокрые волосы, будто он только что вынырнул; лицо, про которое одна девушка в 1892 году, тоже по горло в трясине, сказала «Боже, какой ты красивый!». Единственные слова признательности, которые он получил за всё время, так что он их запомнил. Ник действительно был красивый. Он иногда смотрел на себя в тихую чёрную воду и не находил, что возразить.

Голландец сказал ещё что-то. Ник опустил смычок. Дальше голландец делал то, что делали все: рыпался. Он выбрасывал руки, хватал воздух, пытался вытянуть одну ногу, отчего другая уходила глубже, а потом обе, а потом трясина взяла его за пояс, грудь и подбородок.

Через одиннадцать минут стало тихо. По поверхности прошли пузыри, и на этом всё закончилось.

Ник вернулся в ольховник, сел и записал в голове: 1413. Велосипед он утром спихнёт в канал. Навигатор ещё какое-то время будет маячить под водой, а потом тоже погаснет.

***

В пятницу, к сожалению, никого не было.

Такое случалось всё чаще. Раньше, при огородниках, когда по бечевникам ходили пешком в Сент-Омер с капустой и обратно с деньгами, у него бывало по трое в неделю. Потом провели дорогу, потом вторую, потом появились автомобили, и в автомобиле музыку не слышно, а если и слышно, то принимают за радио. Потом появились фонари на телефонах, и с ними люди перестали сходить с тропы, потому что видели, куда сходят.

Потом наушники. ООО! Эти чёртовы наушники!

Ник не был уверен, что человечество в целом делает это нарочно, но за последние десять лет он не взял бы и половины того, что брал в 1892-м.

В пятницу по тропинке пробежал парень в шортах, белых наушниках, с телефоном в чехле, болтающемся на плече, и Ник заиграл ему прямо в спину во всю силу, чего он вообще-то никогда не делал. Но парень бежал, кивая головой в такт чему-то своему, и добежал до конца бечевника, исчезая в сторону Сент-Омера.

Ник стоял со скрипкой у плеча и смотрел ему вслед. Что такое обида он не знал, за 400 лет его так ни разу и не обидели, но что-то похожее в нём шевельнулось.

В субботу в шесть вечера на дорогу вышла девушка с рюкзаком.

Ник заметил её раньше, чем услышал, поскольку она шла неправильно.

Люди на бечевнике ходят двумя способами. Первые быстро, глядя в телефон. Это бегуны, велосипедисты, хозяева собак: им всем нужно дойти. Другие идут медленно, глядя по сторонам, и это туристы: им нужно посмотреть. Эта шла медленно и не смотрела никуда. Телефона в руке не было. Фонаря не было. Она шла в темноту, будто темнота её вообще не касалась.

Лет двадцати, невысокая, в чёрной куртке не по размеру, с мокрыми от дождя волосами, стянутыми розовой резинкой. Школьный рюкзак с одной оторванной лямкой она держала за уцелевшую, как сумку. Лицо у неё было белое. Не бледное — белое, практически бумажное.

Ник поднял скрипку.

Мелодию он не выбирал, но заметил, что вместо гавота взял псалом из аббатства.

Девушка остановилась.

Она стояла долго, дольше голландца. Потом повернула голову, и Ник увидел, что она не удивилась. Все удивлялись головой, плечами, руками, некоторые коленками; на всех языках это выглядело одинаково. Эта просто повернулась на звук и пошла.

Шла она так же, как по бечевнику, то есть не глядя. Ольховник кончился, начались кочки. Кончились кочки, началась вода. Рюкзак она бросила на второй кочке, просто разжав пальцы. Ник играл тише, потом ещё тише. Трясина приняла её по колено, по пояс, по грудь, и на этом месте Ник опустил смычок, а она увидела его.

Девушка посмотрела вообще без всякого выражения. Потом хрипло сказала:

— Красиво играешь.

И легла.

Не упала. Легла. На спину, как в ванну, раскинув руки по чёрной жиже, лицом вверх. Трясина под ней качнулась и... остановилась.

Он ждал. Все дрыгались. Через минуту, через две, да даже если через пять, все начинали кочевряжиться, дрыгаться, вырываться и шлёпать руками и ногами по воде, разбрасывая ил и собственные вещи.

Девушка лежала. Дышала — он видел, как поднимается куртка. Смотрела в небо, где не было ничего, кроме туч.

Ник поднял скрипку и заиграл снова. Взял быстрый гавот, который заставлял шевелиться даже самых ленивых туристов-американцев. Девушка не пошевелилась. Он заиграл громче. Девушка не повела бровью. Он чертыхнулся и заиграл ту самую дрянную песенку из радиоприёмника пятьдесят третьего года, уж на неё поднимались даже те, кого не сдвинешь и трактором.

— Я слышу, — сказала девушка, не поворачивая головы. — Просто устала.

Ник опустил скрипку.

Совсем стемнело. Пошёл мелкий дождь, идущий здесь с октября по март без перерыва. Ник стоял на твёрдом краю, а в десяти шагах от него трясина держала на себе человека.

Он ждал. Ночью холодает, ночью тело само начинает двигаться если от холода и страха, то от судорог. Он ждал этого. Ждал час, два.

Около полуночи девушка коротко вскрикнула сквозь зубы и прижала руку к животу, но не рванулась.

Ник шагнул вперёд, и это было так странно, что он остановился, не понимая, зачем вообще шагнул. Девушка лежала, закусив губу. Потом отпустила губу. Потом её тело сделалось тяжелее и тут же легче.

Трясина взяла своё.

Ник знал это чувство. Он знал его 1414 раз: короткий наслаждающийся вдох болота, когда оно получает своё. Поверхность вокруг девушки пошла мелкими и тесными кругами, и успокоилась.

А девушка лежала сверху.

Ник стоял до утра. Дождь перестал только к пяти, и небо над Клермаре стало серым, потом белым, когда он увидел, что лицо в воде стало ещё белее, чем было, а брюки спереди, ниже пояса, тёмные не от воды.

В семь она медленно перевернулась на живот, по одной руке за раз, и поползла.

Ползла она низко, не поднимая колен, распластавшись большой чайкой, и трясина, взявшая на этом месте тысячу четыреста тринадцать человек, держала её паркетной доской. Это заняло много времени. Он смотрел. Он мог бы уйти в ольху — она бы всё равно выползла, это Ник уже понял, — но не ушёл.

Девушка выбралась на край твёрдой земли, встала на четвереньки, Стянула куртку, села. Выждла, пока из рукавов побежит чёрная вода, а затем выжала и надела обратно. Всё это было проделано без единого слова.

Потом она подняла голову и посмотрела на него. Так близко его вряд ли видел кто-то из живых.

— Ты кто? — спросила она.

Его никто не спрашивал. Огородники звали его Ник — так на здешнем наречии звали всех водяных, по фламандскому «неккер», — и говорили о нём в третьем лице, и не ему. За четыреста лет он не сказал человеку ни слова, потому что ни один не задержался достаточно, чтобы выслушать.

— Ник, — сказал он.

Девушка кивнула, будто и ждала чего-то в этом роде. Поднялась, держась за ольху. Ноги её не держали, и она постояла, обнимая графитную кору двумя руками.

— Марго, — сказала она. — Спасибо.

И пошла по бечевнику в сторону Сент-Омера.

Ник остался стоять со скрипкой в руке. Он смотрел ей вслед, пока чёрная куртка не слилась с ольхой.

***

Рассказ будет в пяти главах.

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне