Чернильный лес

Клавиша ре-диеза поддалась около трёх ночи, на пятом часу попыток. Тонкий, чуть кислый звук — рояль не настраивали с похорон — прошёл по тёмной гостиной, звякнул подвесками люстры и затих в остывающем камине.

Этажом выше скрипнула кровать.

— Опять ре-диез? — спросила Летиция сиплым со сна голосом. — Ты и при жизни совал его куда ни попадя.

Амброз прошёл сквозь стену и встал у изголовья. Летиция сидела, подложив под спину две подушки, и вертела в хрупких пальцах пузырёк с каплями доктора Кэрью.

Ей исполнилось тридцать два, ему всё ещё было двадцать шесть.

— Брат опять приносил бумаги, — сказала она, прикрыв глаза. — Сайлас говорит: подпиши, Летти, и выспишься. — Я тоже хочу, чтобы ты спала… — покачал головой Амброз. — Тебе можно. — Она поставила пузырёк к трём таким же, с нераспечатанной пломбой. Доктор Кэрью оставлял их на каждую ночь. — Сколько тебе осталось?

Девятую страницу сонаты он писал по ноте за ночь. Перо проходило сквозь пальцы, зато пыль на крышке рояля слушалась, и к утру там темнела кривая четвертная, которую Летиция, спустившись в гостиную, пока горничная гремела на кухне тарелками, переносила на нотную бумагу. А затем стирала рукавом пыль.

— Тактов двенадцать, — ответил он, помолчав. — В прошлом месяце было пятнадцать. — Значит, я молодец.

Летиция засмеялась и почти сразу закашлялась, согнувшись над одеялом, а когда сунула платок под подушку, Амброз успел увидеть на нём алое осеннее пятно.

Внизу хлопнула дверь. По лестнице поднимались, и снизу тянуло не табаком Сайласа, а карболкой.

— Доктор? — прошептала Летиция. — В три часа ночи?

Четыре пузырька, четыре ночи без капель — выходит, Сайлас их тоже сосчитал.

Запереть дверь Амброз не мог. Он нагнулся к свече и дунул, и впервые за шесть лет у него получилось с первого раза.

***

В темноте запах карболки сделался крепче. Амброз отступил от кровати к окну и встал там, у холодного стекла, прислушиваясь к шагам на лестнице.

Днём Сайлас просидел у сестры почти два часа. Он так и не снял мокрого пальто, только расстегнул его, и всё время, пока Летиция читала разложенные на одеяле листы, стоял у ночного столика и трогал пузырьки указательным пальцем в перчатке, сдвигая каждый на полдюйма и возвращая назад. Потом он сказал: «Ты их не пьёшь». На что Летиция возразила, что пьёт, и он больше они не говорили.

Скрипнула третья ступенька. Теперь пятая. Под дверь вылилась полоска жёлтого света, задрожала и стала шире, и в дверь осторожно постучали.

— Миссис Эшби? — произнёс из коридора негромкий мужской голос. — Это доктор Кэрью. Простите меня. Не пугайтесь, пожалуйста.

Летиция не стала отвечать сразу. Амброз видел в темноте, как она садится выше, подбивая подушки, и запахивает у горла ворот.

— Войдите, доктор, — сказала она наконец.

Первой вошла Анна, держа перед собой лампу. Она была в шали поверх ночной рубашки, без ботинок, и Амброз заметил, что горничная не поднимает глаз от пола. Следом за ней, придерживая дверь ладонью, вошёл доктор Кэрью.

Он остановился на пороге, увидел погасшую свечу и едва заметно нахмурился. Потом снял шляпу, передал её Анне, взял лампу и, поставив ту на каминную полку, зажёг от неё свечу. Проделано всё это было медленно и без единого лишнего звука. Невысокий, с короткой седой бородкой и гладкими розовыми щеками, он двигался по спальне так тихо и осторожно, что Летиция убрала руку с ворота.

— Анна не виновата, — сказал доктор, оборачиваясь. — Не браните её, прошу вас. Это я велел ей впустить меня и провести тихо. Мне не хотелось будить весь дом. — Дом и так не спит, — сказала Летиция. — Что случилось, доктор? — Ничего не случилось, миссис Эшби. По крайней мере, я на это надеюсь. — Он подошёл к постели, вынул из внутреннего кармана сюртука сложенный вдвое листок и протянул ей. — Ваш брат прислал мне вечером записку. Я, честно признаюсь, колебался, ехать ли среди ночи, но, прочитав её во второй раз, решил, что лучше уж я разбужу вас сам. Прочтите.

Летиция развернула листок и наклонила его к свече. Амброз подошёл и встал у неё за плечом. Почерк у Сайласа был с наклоном, и буквы в конце строк налезали одна на другую, прогибаясь под сильным нажимом.

*«Дорогой доктор Кэрью,

Сестра четвёртую ночь не принимает Ваших капель, и, как сообщает мне прислуга, бродит ночами по дому, спускается в гостиную и разговаривает сама с собою. Прошу Вас навестить её не откладывая, хотя бы и ночью, когда она не сможет Вам отказать. В пятницу я привезу Торна с бумагами. Если же и тогда она будет упорствовать, мне ничего не останется, как последовать совету доктора Мордонта, сколь бы ни было это тяжело для меня.

Искренне Ваш, С. Х.»*

Летиция пробежала по тексту дважды, потом сложила её по прежнему сгибу и положила на одеяло. Поверх листка легли и замерли обе руки.

— Доктор Мордонт, — сказала она. — Да. — Хэзелтон-Холл. — Да, миссис Эшби.

Она подняла лицо и опустила глаза. Доктор Кэрью придвинул к постели стул, сел и, наклонившись вперёд, почти коснулся светлой пряди выбившихся волос.

— Ваш брат говорил со мной об этом на прошлой неделе, — сказал он тихо. — Я ответил ему так же, как отвечу вам. Пока я ваш врач, никакого свидетельства я не подпишу, а без моей подписи доктор Мордонт может советовать что угодно. Вы меня понимаете? — Понимаю. — Но и вы должны мне помочь. — Он кивнул на столик с пузырьками. — Мистер Сайлас пишет правду: вы не спите. А человек, который четыре ночи подряд не спит, начинает слышать то, чего нет. Это никакое не безумие, миссис Эшби, но усталость, ужасная усталость и печаль. Но кто из нас сможет объяснить это доктору Мордонту. Кому он поверит?

Летиция не ответила. Где-то внизу, в гостиной, от порыва ветра вновь звякнула подвеска на люстре, и Анна вздрогнула, обернувшись на дверь.

Доктор Кэрью этого не заметил. Он открыл саквояж, прислонённый к ножке стула, достал деревянную трубку с раструбом и, спросив разрешения, приложил её к груди Летиции прямо поверх рубашки. Слушал он долго, склонив голову набок и закрыв глаза. Амброз стоял по другую сторону постели и смотрел на эту склонённую седую голову, на розовую плешь в редких волосах, на пальцы, которые держали трубку очень бережно. Летиция дышала, как он велел, — глубоко, медленно, — и на третьем вдохе задохнулась кашлем.

Доктор подождал, пока кашель пройдёт. Потом, не говоря ни слова, он протянул руку к подушке, вынул из-под неё скомканный платок, развернул у свечи и посмотрел на свет. А после убрал в свой саквояж, а Летиции отдал чистый, с вышитой в уголке буквой «К».

— Давно? — спросил он. — С понедельника. — Ваш брат знает? — Нет. И ему не нужно этого знать.

Доктор Кэрью кивнул. Он убрал трубку, но закрывать саквояж не стал, только положил на него ладонь.

— У меня с собой шприц, — сказал он, смотря Летиции в глаза, — Одна маленькая инъекция, и вы проспите до полудня. Больно не будет, я обещаю. — Нет, доктор. — Как хотите. — Он сразу же защёлкнул замок. — Я никогда не колю против воли. Тогда пусть будут капли. Я оставлю ещё один пузырёк, а пить их или нет, решайте сами.

Пятый пузырёк встал на столик с остальными четырьмя. Врач поднялся, но уходить не стал, а остался стоять у постели, держась за спинку стула.

— Анна говорит, вы переписываете сонату мистера Эшби?

Амброз, отошедший было к окну, обернулся.

— Анна слишком многое говорит, — сказала Летиция. — Простите её. Она не со зла. Она думает, что вы пишете письма покойнику, и боится. — Доктор Кэрью помолчал. — Понимаю её религиозный трепет. Я ведь сидел с ним в ту последнюю ночь, вы помните. Под утро, когда ему стало совсем худо, он всё повторял одно и то же. — «Летти, всё в сонате», — сказала Летиция. — Да-да, — покачал головой Кэрью. — Да, именно так. Значит, он вам тоже это говорил? — Он мне это говорил каждый день, доктор, всю осень, пока писал её. Это была его любимая шутка.

Свеча на камине затрещала, и Амброз почувствовал, как по комнате прошёл колодезный холод. Одно из немногих оставшихся ему чувств, возникающее каждый раз, когда он сквозь что-нибудь проходил. Сладковатый запах карболки стоял над постелью. Амброзу вдруг показалось, что он уже стоял однажды вот так, в полутёмной спальне, у постели, и кто-то так же негромко и ласково говорил над ним, а он хотел ответить и не мог. Он попытался ухватить воспоминание, но то растаяло.

— Она почти закончена? — спросил доктор Кэрью. — Почти. — Когда закончите, позволите мне первым её услышать? — Он улыбнулся, и щёки его порозовели ещё сильнее. — Я ведь, знаете, сам немного играю. Плохо, разумеется. Но я так любил его музыку. — Позволю, — кивнула Летиция и тоже улыбнулась. — Благодарю вас. — Доктор поклонился. — А с вашим братом я поговорю завтра же. Спите, миссис Эшби. Доброй ночи.

У двери он взял у Анны шляпу, а Анне, порывшись во внутреннем кармане, отдал маленький пузырёк, завёрнутый в аптечную бумагу.

— Для твоей матери, — сказал он. — Как в прошлый раз, перед сном. — Спасибо, сэр. — Анна прижала свёрточек к груди обеими руками. — Мама за вас каждый вечер молится. — Пусть лучше спит, — сказал доктор Кэрью и, вновь придержав дверь, чтобы не хлопнула, вышел.

***

Летиция долго сидела, не двигаясь, и слушала, как они спускаются по лестнице, как Анна внизу отодвигает засов, а после запирает дверь. Записка брата всё ещё лежала на одеяле. Развернув её, она снова поднесла бумагу к свече.

— Он прислал за мной доктора, — сказала она. — В три часа ночи, чтобы я не смогла отказать.

Амброз сел на край постели.

— Ты и не отказала. — Я не отказала в просьбе оставить капли. — Летиция кивнула на пятый пузырёк. — Но от укола ведь отказалась. И он сразу послушался. Ты видел? — Видел. — Сайлас бы не послушался. — Она сложила записку и сунула её под подушку, на место платка. — Сайлас бы держал меня за руки, а Мордонт колол бы.

Она закрыла глаза. Амброз смотрел на её руки, лежавшие поверх одеяла, на тонкие пальцы, на синие жилки на запястье, и думал о пятнице, о мистере Торне и его бумагах, о человеке, которого он никогда не видел и который держит в Хэзелтон-Холле Агату Фенвик. Агате было тридцать, когда её увезли. Летиция стояла тогда у окна гостиной и смотрела, как закрытая карета поворачивает с Мельничного ряда к станционной дороге, и сказала: «Она просто громко плакала по сестре. Только и всего».

— Сколько там осталось? — спросила Летиция, не открывая глаз. — Только правду. — Двенадцать тактов. — Но до пятницы три ночи.

Он промолчал. Двенадцать тактов — это по меньшей мере сорок нот, а если считать аккорды, то больше.

— Хорошо, — сказала Летиция. — Значит, двенадцать.

Через несколько минут она уснула, так и не притронувшись к каплям, и дышала тяжело, с присвистом на вдохе. Амброз посидел ещё, прислушиваясь к дыханию, а потом поднялся и провалился через пол в гостиную.

В щель между не до конца задёрнутыми шторами он увидел, как фонарь доктора Кэрью медленно плывёт вниз по Мельничному ряду, мимо чёрной ограды восьмого дома, где до прошлой осени жил учитель Вейн, мимо девятого, где окна стояли тёмными с весны. Весной хоронили мисс Тредуэлл. Шёл дождь, и доктор шёл за гробом без шляпы, один из всего Греймарша, и Летиция, глядя на него из этого окна, сказала тогда: «Бедный доктор. Он сидел с ней последнюю ночь»

Фонарь не свернул к площади, где жил доктор, а дошёл до самого конца ряда, до низкого домика под соломенной крышей, где жила мать Анны, Эдит Мэйхью. Там он остановился, мигнул и исчез за дверью. В домике затеплилось окно.

Амброз смотрел и думал, что за шесть лет они разу не видел, чтобы Сайлас зашёл к кому-нибудь в Мельничном ряду. Даже к Агате Фенвик, с которой когда-то танцевал на всех балах в Ассамблее. Даже на похороны мисс Тредуэлл, хотя мисс Тредуэлл учила его играть на фортепиано, когда ему было шесть лет. Сайлас вообще не любил ходить пешком. Он приезжал в двуколке, ставил её у ворот, поднимался к сестре с папкой под мышкой, а уезжая, долго выравнивал края бумаг. «В пятницу я привезу Торна». Почему Торна? Сайлас всегда говорил, что Торн — крючкотвор, которому он не доверил бы и собачьей лицензии…

В домике Эдит Мэйхью погасло окно. Минуту спустя фонарь снова показался на дороге и поплыл назад, к площади.

Было около пяти. За шторами серело, и рояль стоял посреди гостиной чёрным айсбергом с поднятой крышкой. Амброз подошёл к клавиатуре и положил палец на ре-диез, но нажимать не стал. Вместо этого он положил второй палец на соль-диез, а третий на си, закрыл глаза и услышал аккорд целиком.

Три клавиши ушли вниз одновременно.

Аккорд был тихий, почти шепчущий, но в пустой гостиной разнёсся до потолка, и весь хрусталь в комнате ответил ему тонким звоном. Амброз стоял над роялем, не сводя глаз со своих полупрозрачных рук. Шесть лет он нажимал не больше одной ноты за ночь, а теперь — свеча, ре-диез, и вот три клавиши сразу.

Наверху, за потолком, глухо и долго сквозь сон закашлялась Летиция, и никак не могла остановиться.

***

Это мой подарок вам к Хэллоуину: длинная история о призраке, любви и одной западающей клавише. Читать при свече)

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне