Травы и практические советы. Глава 1. Принесите сеть

Зонт грохнулся на пол.

Собственно, это было первое, что произошло, когда Мередит Пейн пришла на Кэндлмейкер-роу в половине пятого.

Зонт был большой и чёрный, и упал он ровно между ящиком с сушеной пижмой и корзинкой с мылом, и Грейс Хэлкет, в этот момент орудовавшая ножницами над пучком розмарина, успела подумать:

Так делали девять из десяти посетителей.

Вот только Мередит Пейн не нагнулась. Она стояла в дверях в промокшем до черноты пальто и смотрела не на полки, а прямо на Грейс. Губы у неё побелели.

Клиентка с высоким чеком, сказал червь. Обрати внимание на обувь!

Грейс не имела ни малейшего желания смотреть на обувь. Она положила ножницы, обошла прилавок, подняла зонт и поставила его в угол — к своему собственному — а потом перевернула табличку на двери с «Открыто» на «Закрыто».

— Садитесь, — кивнула она на стул у окна. — Чай будет через минуту. — Мне сказали, вы находите вещи, — произнесла женщина, так и не двигаясь с порога.

Голос у нее оказался низкий и ровный, хотя на слове «вещи» он всё-таки дрогнул.

— Кто сказал? — Женщина в пекарне на Брантсфилд. Я спросила, куда мне идти, если полиция... — она посмотрела на руки и вытерла их о пальто, после чего руки стали мокрее, чем были. — Я спросила, куда идти, если больше некуда. Она написала мне адрес на пакете для багетов.

Грейс кивнула. Могла бы догадаться. Миссис Юэн с Брантсфилд-плэйс присылала ей людей лет двенадцать, если не больше, с тех пор, как Грейс нашла ее кота (застрял на соседнем чердаке, ничего особенного), и писала адрес на всём, что попадалось под руку.

— Что вы потеряли? — Мужа, — сказала Мередит Пейн.

Вот оно, сказал червь. Боль клиента! Работай с болью.

***

Червь появился в голове у Грейс Хэлкет в 1662 году, примерно в ночь на Михайлов день, и с тех пор ни разу не затыкался дольше чем на неделю. Первые сто лет, к его чести, он говорил мало и по делу: «есть», «не туда идёшь», «чуешь? холодно!».

Потом он, видимо, научился слушать, но не думать. Он слушал все, что слышала она, и вся эта мешанина ерунды оседала в нем, как ил в бочке, и всплывало потом в самых не подходящих для этого местах, перемешанное, но все равно узнаваемое. Обрывки проповедей и объявления глашатаев, реклама лавандового мыла, речи в парламенте. О-о-о, однажды она послушала их все за день и неделю потом страдала от зубодробительной головной боли. Последние лет десять червь в основном пересказывал ей то, что она так или иначе слышала из чужих телефонов в автобусе № 23. И, судя по всему, больше всего ему нравились люди, объяснявшие, как стать успешным.

Иногда, когда она болела или сильно уставала, Грейс просто-напросто забывала, что он — это ОН, и принимала его за собственные мысли. Вот тогда становилось действительно плохо. В 2019-м она чуть не купила курс по личному бренду за 400 фунтов.

Лавка на Кэндлмейкер-роу, где прямо сейчас зажигались фонари и кипел чайник, досталась ей в 1961-м году от женщины, которая считала её своей племянницей. С тех пор Грейс продавала в ней сушеные травы, мыло, свечи и чай в жестянках. Всё остальное она делала в комнате над лавкой, причём иногда за деньги, а иногда нет.

Днём к ней заходили студенты — в основном за мылом, хотя она не была уверена в его приворотных свойствах, если только в антипрыщёвых, или туристы — эти фотографировали пучки под потолком для Pinterest и ничего не покупали. Под вечер обычно заявлялись старушки с Грассмаркета за пижмой и ромашкой. И вот, примерно раз в месяц кто-нибудь влетал или пропихивался, не глядя на полки, и Грейс уже по этому, по тому, как этот кто-нибудь стоял в дверях и молчал, знала, что пора поворачивать табличку.

В тот самый четверг, утром в автобусе № 23, две женщины через проход от неё читали, бурно дискутируя, о писательнице, у которой пропал муж. Та, что держала телефон, сказала: «Ну сама, конечно!». Вторая сказала «Конечно, сама», и обе довольным образом вздохнули и уставились в окно. Червь, что для него было нетипично, молчал до самой Принсес-стрит, а потом сообщил, что негативный инфоповод — тоже инфоповод, может даже и помощнее.

Мередит Пейн сидела на стуле у окна, обнимала двумя руками чашку ромашкового чая и не пила.

— Его зовут Оуэн, — сказала она. — Сорок семь лет. Стало в августе. Учитель географии. Пятого октября он уехал на четыре дня в Ассинт, как всегда один, с палаткой, он так делает каждую осень, я с ним не хочу — ненавижу спать на земле — и я привыкла, что он уходит один. Но он не вернулся девятого числа, а потом и не позвонил десятого. Одиннадцатого я уже сама пошла в полицию. — И там что? — Там со мной были очень вежливы. — Мередит поставила кружку на подоконник, а потом подправила рукой, чтобы ручка смотрела ровно на фонарь за окном. — Полиция искала его в горах все три дня. Потом полиция нашла его машину на стоялке у Дохинвера, и в машине не оказалось ни рюкзака, ни палатки, ни телефона, и полиция сказала... как же это было? Да, сказала, что горы большие. А потом сержант Кэмпбелл спросил меня, — Мередит свела брови, — не ссорились ли мы перед его отъездом, и была ли у него страховка, и почему я пришла к ним только одиннадцатого, а не десятого. — А почему? — Потому что я думала, что он шляется в горах и там нет связи! — Мередит выкрикнула это так громко, что с потолочной балки, к которой были привязаны пучки зверобоя, посыпалась труха. — Простите. Потому что каждый год он возвращается на полдня, а может и на день позже, ведь «там было слишком красиво». И каждый год я жду, и в этом году я тоже ждала, и мне это теперь ставят в вину.

За окном по Кэндлмейкер-роу прошуршал по лужам автобус, и в его окнах, как в аквариуме, сидели люди с телефонами. Грейс молчала.

— Я пишу детективы, — сказала Мередин своим коленям. — Одиннадцать книг вышли. Инспектор Морвен, может, вы видели в Уотерстоунс? Они лежат у входа...

Грейс не видела. В Уотерстоунс она не заходила с тех самых пор, как там перестали продавать чернила. Зато она вспомнила телефон между двумя женщинами в автобусе и фамилию на экране. Она взяла розмарин со стала и стала методично обрывать иголки в стеклянную банку.

— Так это про вас читали, — проговорила она. — Утром, в автобусе. — В автобусе? — кивнула, не поднимая головы, Мередит. — Уже и в автобусе. Ну да, что... и в газетах, и в пекарне, но там, пока я не вошла. Соседи перестали здороваться со мной. Мать Оуэна не берет трубку, а я звонила ей пять раз. Вчера у дома стоял человек с фотоаппаратом. — Почему сами?

Мередит не поняла вопрос и подняла брови.

— Простите, — спросила Грейс еще раз. — Почему те две были уверены, что вы сделали это сами?

Лицо у Мередит как-то разом расслабилось, от чего стало выглядеть еще более усталым.

— Восьмая в серии. Там женщина убивает мужа и говорит, что он ушел в горы. Сержант Кэмпбелл наверняка ее читал. Да, он так и сказал: «Довольно подробно описано, миссис Пейн». — Она взяла кружку с подоконника, но, повертев, так и вернула на место, не отпив. — Я знаю, как это выглядит. Я сама сочиняю такие вещи, и мне платят за такие вещи. Но я его не убивала. Он там. Он там, в горах, живой или... или нет, и мне нужно знать, где.

Идеальный кейс, сказал червь. Публичная персона. Кризис. Если найти — это на первую полосу. Подумай о позиционировании.

— Заткнись, — сказала Грейс.

Мередит вздрогнула и выпрямилась.

— Не вам. — Грейс помахала рукой вокруг собственного виска. — Простите, это профессиональное. Есть у вас что-нибудь его?

Из сумки Мередит выудила пакет. В пакете лежал серый шерстяной носок с заштопанной пяткой и большая карта — сложенный вчетверо лист Картографичского управления — разлохмаченный по сгибам так, что появились дырки, и весь в карандашных черточках.

— Носок я взяла из корзины с бельём, — извиняющимся тоном сказала Мередит. — Ну, нестиранный. Я читала, что нужно что-то нестираное. И карта его, он на ней отмечает, где ночевал, все прошлые годы, по возвращению. Этого года нет, потому что он. Ну... — Не успел.

Грейс потрогала пальцем носок. Он был сухой, колючий и пах больше шерстью и торфом, чем ногами. Когда она стиснула его в кулаке, в ладонь ей ткнулось что-то твердое — на стол полетел кусочек серого камня с блестящей слюдяной гранью, не больше ногтя.

— Гнейс, — присмотревшись, сказала Мередит. — Он всегда таскает камни в носках. Говорит, что это география.

Это уникальное торговое предложение, сообщил червь. Никто на рынке не работает с камнями в носках.

Грейс закрыла глаза, стиснув виски руками, и досчитала до пяти.

— Я беру за такую работу, — сказала она. — Но не деньгами. Расскажу потом. Приходите завтра в это же время, мне нужна ночь. — Но если он... — Тогда завтра к этому времени вы будете это знать, — пожала плечами Грейс. — Это, согласитесь, лучше, чем не знать.

Мередит встала. У двери она обернулась, посмотрев сначала на Грейс, а потом на качающийся звёздочками зверобой под потолком, на прилавок, куда уже переехали носок с камушком, и дернула подбородком.

— Вы правда что-то можете? — спросила она, прикусив губу. — Или вы просто добрая? — Я не добрая, — сказала Грейс. — Идите домой. О, и зонт не забудьте.

***

В марте 1647 года в Балкарри, что в Файфе, между Крейлом и Ансрутером, ветер дул с моря семь дней без перерыва, и на седьмой день в городе появился Ральф Спенс.

Гризел Хэлкет, вдова двадцати восьми лет, услышала о его приезде от соседки, которая принесла ей яйца и не вошла в дом, поставив корзину на порог. Звали соседку Марион Уоттерс, и до этого дня в дом она заходила, более того, садилась к очагу и жаловалась на мужа, пока Гризел делала для нее отвар от спины и слушала.

— Прошёл по Кингсбарнсу, — сказала Марион, отступив еще на два шага, — Четверых нашел. Двух уже... — Она не договорила, но подняла руку ладонью к шее. — Он у пастора ночует. Завтра будет здесь. — Кто-то его звал? — Кто-то звал. — Марион наконец подняла глаза от корзины. — Гризел, у тебя ведь на спине... Я видела, когда ты стирала. Родинка. Ты закрывай.

Когда Марион ушла, получив своё спасибо за яйца и новости, Гризел еще пару минут постояла на пороге, смотря, как её платок мелькает между домами. Ветер рвал дым из труб и уносил в сторону Cеверного моря.

Родинка у нее действительно была. А еще был отвар от спины, и семеро младенцев, которых она приняла, и трое, которых принять не смогла, и мать, которую в тридцать втором увезли в Сент-Эндрюс со связанными руками и не вернули. Был еще дар, но про дал не знал никто, кроме неё самой: мать научила молчать раньше, чем читать, лет в шесть. Не показывай. Не рассказывай. И Гризел не показывала и не рассказывала. Двенадцать последних лет она варила отвары из того, что росло у забора и на опушке, принимала роды в Балкарри и в Кингсбарнсе и ни разу не сделала ничего такого, что при свидетелях не смогла бы объяснить ромашкой, чисто вымытыми руками и везением.

Ральф Спенс пришёл на следующее утро в компании пастора Форбса, двух мужчин из Крейла и с кожаным футляром, в котором лежали иглы.

Она знала, что будет, поскольку об этом трепались все, кто возвращался с ярмарки, на которой время от времени вели процессы. Её разденут, будут искать дьявольскую метку, найдут родинку и воткнут в неё иглу. И если она не закричит и не будет крови, то этого хватит за доказательства. Также она и знала, что игла у Спенса с секретом — острие уходит в рукоятку, стоит только нажать, так что крика не будет ни у кого, ведь колоть-то и нечем. Об этом тоже рассказывали и знали, но всё равно каждый раз приговор почему-то выходил обвинительный.

Дверь она открыла раньше, чем в нее постучали. Пастор Форбс, увидев её на пороге, отступил назад, а Ральф Спенс снял шляпу, переливаясь всем приятным румяным лицом.

— Миссис Хэлкет, — сказал он. — Я не украду у вас много времени.

Руки ей связали. Потом её вывели во двор, где уже стояла толпа зевак, человек тридцать, весь Балкарри, а может и из ближайших кого принесло, и даже Марион Уоттерс стояла во втором ряду, правда, уставившись в землю. С неё сняли платой и чепец, ножом разрезали на спине платье (спрашивается, зачем? ткань дорогая, а деньги не бесплатные), и ветер, пришедший с моря, ударил её в голую кожу так, что она задохнулась.

Спенс, обойдя её кругом, шаря одними глазами, негромко, на вздохе, объявил:

— Вот она!

Гризел почувствовала, как он положил её тёплую сухую ладонь на лопатку, и как холодное острие коснулось родинки, и скорее услышала, чем увидела, как все тридцать человек перестали дышать.

Не показывай. Не рассказывай. Не показывай, Грейс, — сказала мать у неё в голове впервые за пятнадцать лет.

Игла вошла. Гризел Хэлкет посмотрела на серое заволокшееся облаками небо над крышей своего дома, на дым, вырванный ветром из трубы по соседству, на чаек, висевших над двором, не шевеля крыльями, и подумала, что если она сейчас закричит, то Спенс нажмёт сильнее, а если не закричит, то её отвезут в Сент-Эндрюс, как мать, и что между этими двумя вариантами, в сущности, разницы никакой. Финал, как ни крути, один.

И тогда она показала.

Позже, в Эдинбурге и Лондоне, в Амстердаме и в насквозь пропахшем виноградом пригороде Парижа, где она потом жила, ей случалось слышать, что об этом рассказывают. В рассказах пойманная ведьма превращалась в ворону, или в дым, или в чёрную кошку, которая прыгнула на Спенса и выцарапала ему глаза. Ничего этого не было. Ни-че-го-шень-ки.

Она просто поднялась — веревка на руках лопнула, платье свалилось, и она поднялась над двором голая по пояс, в одной нижней юбке, с иглой, всё ещё торчащей из лопатки. Поднялась она медленно, так что успела увидеть, как открылся рот у пастора Форбса, а Марион Уоттерс упала на колени, а потом ветер подхватил её, как чайку, и понёс на запад, прочь от моря, и последнее, что она услышала, был голос Ральфа Спенса, который орал, чтобы принесли сеть.

Сети не было. В Балкарри сетей не держали, сети были в Крейле у рыбаков, а до рыбаков было мили четыре.

***

Ночью Грейс Хэлкет разложила карту Оуэна Пейна на столе в комнате над лавкой, поставила по углам четыре банки — две с сушеной мятой и еще две с пустырником — чтобы не сворачивалась, и положила на центр носок.

Аудитория ждёт результата, сказал червь. Не затягивай с прогревом.

— Ты не знаешь, что такое прогрев, — сказала Грейс вслух. — Ты услышал это в чёртовом автобусе!

Знание — это то, что ты применяешь.

Отвечать второй раз она не стала. Взяв со стола камешек гнейса, она зажала его большим и указательным пальцами и провела рукой над картой от южного края к северному, от Лохинвера через Куинаг к Инчнадмарфу и там, где гнейс на бумаге сходился с гнейсом в пальцах, ладонь покалывало, будто она отлежала руку во сне. Она продолжала водить. Покалывание усиливалось у озера с длинным гэльским названием, но потом ушло, вернулось восточнее у гряды без имени и там над квадратом, про который карта не могла сообщить ровным счетом ничего, разве что похвастаться коричневыми горизонталями, слитыми в одно пятно, оно стало невыносимым.

Грейс отдернула руку. Носок как лежал, так и лежал.

Она положила ладонь снова, на то же место, и держала, в этот раз считая про себя. На счете семь носок под второй рукой сделался тёплым.

Грейс убрала руки с карты, села в кресло и некоторое время смотрела оттуда на квадрат с горизонталями, и на озеро без дороги к нему, и на четыре банки с мятой и пустырником на углах. Потом она вернулась и обвела квадрат карандашом.

Ну вот, сказал червь. Это и есть точка роста.

— Он живой, — сказала Грейс. — Заткнись.

***

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне