Уточните у автора
Дом сдавали дёшево, и Эйлса Дьюар решила, что дело в дороге. Последние шесть миль за Лохинвером шли по одноколейке, слева было море, справа овцы, и те и другие смотрели на машину без интереса. Дождь начался ещё в Инвернессе и с тех пор не переставал. Дважды Эйлса съезжала в карман, чтобы пропустить встречный трактор, и оба раза трактористы поднимали два пальца от руля в суровом тракторном приветствии, не поворачивая головы.
Кулнакрейг стоял, прилепившись к лесу, серый, двухэтажный, с крышей из плитняка и одной трубой. Ключ лежал под чугунной жабой у крыльца, как и обещала мисс Геддес. Жаба весила килограммов десять, что рождало мысли о надёжности или глупости затеи, зато ключ под ней был тёплый, словно его только что положили.
В кухне пахло остывшей плитой. Эйлса поставила сумку с ноутбуком на стол, принтер закинула на стул и первым делом нашла холодильник. На дверце висел заламинированный лист с заголовком «Правила дома Кулнакрейг». Она прочла его, не снимая куртку.
- Торф в сарае. Не больше корзины в день, иначе дымоход.
- Овец не кормить. Они не ваши.
- Бойлер включать за час до того, как понадобится вода.
- Не оставляйте на ночь на столе в кабинете ничего написанного, включая списки покупок.
- Красные карандаши в ящике стола не ваши.
- Телефон ловит только у жабы.
- На лестнице держитесь за перила.
Эйлса наклонилась ближе. В четвёртом пункте перед словом «включая» стояла запятая, вписанная красным карандашом, мелкая и уверенная. Лист заламинировали прямо с ней.
Она подумала: это от сырости. Потом подумала: нет, это от мышей. Потом вспомнила, что по телефону спросила мисс Геддес, жаловались ли прежние жильцы, и та ответила после паузы:
— Один, но он был поэт.
Тогда Эйлсу это устроило. Ей нужен был стол, тишина и шесть недель. Срок сдачи второго романа прошёл ещё в марте. Аванс ушёл на жизнь в Глазго, которая оказалась дороже, чем у героини в первом романе. Агент перестала ставить в письмах восклицательные знаки, а последнее письмо состояло из одной строчки: «Эйлса. Март был в марте. Р.»
Кабинет нашёлся на втором этаже в конце коридора. Лестница к нему шла круто, всего тринадцать ступеней, натёртых до блеска, а на перилах, примерно посередине, была вмятина. Эйлса держалась за перила. Седьмой пункт показался ей единственным разумным.
В кабинете стоял письменный стол с зелёным сукном, кресло, два шкафа с книгами и лампа под жестяным абажуром. Окно выходило на бухту. Пахло табаком, и она проискала пепельницу минут пятнадцать, пока не сдалась. Эйлса выдвинула верхний ящик стола: там лежали одиннадцать красных карандашей, все разной длины, и точилка.
Вечером она набросала список для поездки в Лохинвер, оставила его на зелёном сукне и пошла спать. О четвёртом пункте она вспомнила уже под одеялом и решила, что мисс Геддес, скорее всего, имеет в виду всё-таки мышей.
***
Утром список был исправлен.
Красный карандаш и мелкий почерк с наклоном влево. Напротив строчки «вино (2)» стояло: «Бутылки или ящика? По контексту — ящика». Напротив слова «хлеб»: «Какой?» Слово «чегонибудь к чаю» было подчёркнуто, дефис вставлен, а на полях значилось: «“Чего-нибудь” — это не продукт». Внизу, под чертой: «Составлено без системы. Сгруппируйте по магазинам!».
Эйлса пожевала нижнюю губу и, не убирая с неё зубы, обошла дом. Входная дверь была заперта изнутри на засов, задняя — вообще на ключ, который висел тут же на гвозде. Окна закрывались на шпингалеты, разбухшие так, что она сама не смогла бы их сдвинуть. Накануне она выпила два бокала того, что по контексту должно было быть в ящиках. Этого не хватило бы даже на то, чтобы отредактировать саму себя.
Она снова выдвинула ящик. Одиннадцать карандашей. Один из них, самый короткий, был заточен до блеска на кончике.
В Лохинвере был один магазин, почта в нём же и женщина за прилавком.
— Кулнакрейг? — сказала она вместо приветствия. — Как вы... — Машина с номерами из Глазго и лицо. Все оттуда с таким лицом приезжают. Список у вас есть?
Эйлса протянула список. Женщина надела очки, прочла красные пометки и вернула его без комментариев.
— Ящик вина у меня есть, — сказала она. — Хлеб тоже. Какой — сами решайте, я в это не вмешиваюсь. — Вы знаете, кто это делает? — Старый Геддес, кто ж ещё. — Она принялась выставлять бутылки на прилавок. — Сэр Иэн. Писатель. Он там и помер, прямо в кабинете, за столом. Мой отец возил ему газеты. Говорил: страшный человек, вещей своих трогать не давал. И характер, я так понимаю, не сменил. — То есть он... исправляет? — Он писатель, — повторила женщина, будто это всё объясняло. — Внучка его, Фиона, сдаёт дом, потому что жить там сама не хочет, а продать не может. Кто купит. Вам ящик, кстати, в машину донести? Я кликну мужа.
Эйлса купила ящик. Она сказала себе, что так проще, чем спорить с покойным писателем о количестве вина.
На обратной дороге она думала о сэре Иэне Геддесе. Она никогда его не читала. В школе задавали «Оленя на гребне», но у неё тогда как раз был брат, а у брата — мотоцикл, и до оленя дело как-то не дошло. Ей представился грузный человек в твидовом костюме, который ходит по ночам вокруг стола и не терпит, когда кто-то садится на его стул. Это было понятно. Это было даже уютно, как чужая дурная привычка.
На вторую ночь Эйлса положила на стол первую главу. Она сказала себе, что это эксперимент.
Утром глава была красной. Нет, даже не так. КРАСНОЙ.
Первый абзац, дождь над Глазго, был перечёркнут целиком, на полях стояло: «Погода? Читатель бывал на улице». На четвёртой странице: «Третье “вдруг”. Внезапность изнашивается». На шестой: «Героиня третий раз вздыхает. Проверьте лёгкие, у неё же не чахотках». На девятой, возле разговора героини с братом, волнистая черта и приписка: «Вот этот живой. Остальных либо оживите, либо похороните совсем». На двенадцатой: «Оба персонажа говорят вашим голосом. Кто из них вы?» А в самом конце, под последней строкой, ровно:
«Вы это пишете или отбываете?»
Эйлса просидела над этим вопросом до обеда. Потом порвала страницу. Потом склеила её скотчем и перечитала. Вопрос от этого никуда не делся, но чуточку полегчало.
Днём она попробовала работать в кухне, за столом с клеёнкой, и только через час поднялась наверх. В кабинете был включен свет, окно всё так же выходило на бухту, и там писалось. Внизу не писалось, понимаете? Романы не пишут на клеенке.
***
На третью ночь она села в кабинете с бутылкой ревеневого Cairn O'Mohr из ящика и стала ждать.
К половине первого дождь усилился, а к часу Эйлса начала думать, что выглядит глупо, и налила себе второй стакан. Без четверти два ящик стола выехал сам.
Из него поднялся красный карандаш. Только потом Эйлса увидела руку, которая его держала, потом рукав кардигана с кожаной заплатой на локте, потом всё остальное. Лысеющий и донельзя худой человек лет шестидесяти с очками на цепочке, сквозь которого были видны корешки книг на полке.
Он посмотрел на неё поверх очков.
— Вы сидите на моём стуле. — Вы написали, что я отбываю, — сказала Эйлса.
Голос вышел сипловатый и томно-хриплый, это уже из-за вина, и она откашлялась.
— Я спросил. Там стоит вопросительный знак. — Он подождал. — Дугалд Рэнкин. Издательство «Тейт и Морроу», Эдинбург, тридцать один год в редакции. Встаньте, будьте добры, мне нужен свет!
Эйлса встала, и потом долгое время не могла себе объяснить – почему.
Рэнкин сел, придвинул к себе вторую главу и начал читать. Карандаш двигался быстро. Минут через десять Эйлса поняла, что на неё не собираются обращать внимания, и налила себе ещё.
— Мне сказали, что это сэр Иэн, — произнесла она. — Кто сказал? — В магазине. — Мораг. — Рэнкин не поднял головы. — Дочь почтальона. Ей было шесть, когда я приехал, и она уже тогда путала факты с тем, что интереснее. Сэр Иэн умер в Эдинбурге, в клубе, за обедом, в восемьдесят третьем. Насколько мне известно, он там и остался. — А вы... — Здесь. В семьдесят четвёртом. Вот там, на лестнице. — Сердце? — Автор.
Карандаш вычеркнул полстроки и пошёл дальше.
— Я приехал на неделю, — негромко продолжал Рэнкин. — Работать над рукописью, потому что автор не желал ехать в Эдинбург, а издательство очень желало получить книгу к весне. «Олень на гребне». Вы его не читали?
Эйлса покачала головой.
— Это говорит в вашу пользу. Я снял сорок страниц! Охота на оленя, но олень у него гибнет на третьей странице, остальные тридцать семь его несут вниз по склону. Я вырезал склон. — И он вас... что? — Он был крупный человек и плохо переносил сокращения где бы то ни было. — Рэнкин перевернул страницу. — Это случилось на площадке около полудня. Кажется, был четверг. Коронер записал «несчастный случай», поскольку лестница и в самом деле крутая. Я бы тоже так записал, это короче и не так, — он поискал слово, — пошло. — Его не посадили? — Его напечатали весной семьдесят пятого. Мою правку сочли необязательной ввиду обстоятельств. Охоту вернули целиком.
Он снял очки и протёр их краем кардигана, хотя протирать там было нечего.
— Рецензии были сдержанные.
Призрак кивнул на полку. Между справочником по птицам Хайленда и подшивкой «Шотландского поля» стоял толстый зелёный корешок с золотым тиснением. Рэнкин протянул к нему руку, и пальцы вошли в переплёт, как в воду.
— Только то, что лежит на столе, — сказал он. — И карандаши. Не спрашивайте, эти правила составлял не я. Иначе они были бы понятнее. — Значит, четвёртый пункт ваш? — Четвёртый пункт писала Фиона. Ей было девять, когда я умер, и она единственная в этом доме ставит запятые там, где надо. Я только одну поправил. — Он снова надел очки. — Седьмой пункт — единственный, который я одобряю без оговорок.
Эйлса посмотрела на дверь, за которой была площадка и тринадцать ступеней.
— А попросить кого-нибудь? — спросила она. — Ну, о помощи. Чтобы вы... ушли. — До этой части разговора обычно не доходит. Люди уезжают после списка покупок, некоторые с истерикой, некоторые, — он кивнул на бокал, — с головной болью и на такси. Один положил мне на стол Библию, думал, поможет. Я дошёл до Чисел и, знаете, там много повторов. — А поэт? — Поэт продержался две ночи. Я всего лишь спросил на полях, что он имел в виду, если убрать метафору.
Он дочитал главу, сложил листы ровной стопкой, положил карандаш поверх и встал. Эйлса не видела, как он ушёл, просто в какой-то момент она моргнула, и у стола никого не было, а ящик был задвинут.
Она подошла к стопке. На последней странице внизу стояло: «Приемлемо. Гл. 3 — завтра. Виски убирайте со стола, он оставляет круги».
***
Так прошло три недели.
Эйлса писала днём, печатала главу на портативном принтере, оставляла на сукне и спускалась в кабинет не раньше часа ночи. Рэнкин появлялся из ящика, садился, читал, а она сидела на подоконнике, потому что стул был занят, и пила чай, потому что про виски было сказано. Имелся в виду стол, но ей почему-то подумалось про круги под глазами.
Они ругались.
Рэнкин убрал из романа тётю героини целиком, со всеми её сценами, тремя главами и болезнью. Он написал поперёк главы «Тётя выполняет функцию телефона. Замените телефоном», и Эйлса два дня с ним не разговаривала, а на третий обнаружила, что не помнит, как тётю вообще звали.
Он выбросил эпиграф. Он выбросил второй эпиграф, который она поставила назло. Он писал на полях «Уточните у автора», и она кричала, что автор — это она, а он отвечал, что в таком случае пусть уточнит у самой себя и перестанет молоть чепуху.
— «Сердце пропустило удар», — прочёл он однажды вслух и посмотрел на неё поверх очков. — Это выражение. — Это диагноз. Не пропустило. Она просто испугалась, и вы это знаете. Напишите лучше, что она сделала руками. — Ничего она не сделала руками! — Вот и напишите.
Роман худел и начинал двигаться.
Принтер ему не нравился. Он назвал его «машинкой без совести» и заметил, что шрифт мелкий, а в «Тейт и Морроу» за такие поля штрафовали машинисток. Ноутбук он не трогал, но однажды, когда Эйлса ушла вниз, вернулась и увидела: экран светится, а он сидит перед ним, не касаясь клавиш, и читает то, что она забыла закрыть. Брови он не нахмурил, а как-то разом согнул и поднял до середины лба.
— У вас и там нет полей, — сказал он ей, и в голосе его было что-то вроде обиды.
Однажды ночью пришло письмо от агента. Эйлса прочла его у жабы с телефоном над головой:
«Эйлса. Три главы получила. Кто это писал? Р.»
Она перечитала письмо дважды. Потом ответила: «Я». Потом стёрла и написала: «Я, но под присмотром». Потом стёрла и отправила первое.
Рэнкин про письмо не спросил, но на следующее утро на полях седьмой главы было написано: «Тон агента изменился. Не расслабляйтесь».
Она так и не поняла, откуда он узнал.
В начале ноября он постучал карандашом по странице, где героиня ждала брата у больницы, и спросил:
— Брат у вас получается. Он настоящий? — Был, — ответила Эйлса.
Рэнкин кивнул и ничего не написал на полях. Больше такого с ним не случалось ни разу, ни до, ни после. Наутро Эйлса нашла эту страницу нетронутой, и долго на неё смотрела. Потом сама вычеркнула одно слово. Оно было лишнее, и она знала, что он это видел.
***
Мисс Геддес приехала в среду на лендровере старше Эйлсы, с коробкой яиц и гаечным ключом. Семидесятилетняя старушка в куртке цвета торфа сразу прошла к бойлеру, закрывая открытое и открывая закрытое.
— Он гудит? — спросила она из-под лестницы. — Гудит. — Хорошо. Когда перестанет гудеть, звоните. — Раздался стук ключа по трубе. — Яйца с моих кур! Не благодарите, они несутся, я не при чём.
Пока они пили чай на клеенчатой кухне, мисс Геддес смотрела на лист с правилами и на стопку исправленных страниц, которую Эйлса не успела убрать.
— Он вам понравился, — сказала она.
Это не был вопрос. Эйлса не нашлась, что ответить, и мисс Геддес кивнула, словно так и знала.
— Мне было девять. Он приехал на неделю, в июне, с одним чемоданом и тремя коробками карандашей. Дедушка велел мне не мешать. Я принесла ему сочинение про пони, потому что дедушке было некогда. Он вернул его на следующее утро. Красное всё. — Она отпила чай. — Про пони было четыре страницы. Осталось полторы. Я ревела. А потом учительница прочла его вслух перед классом. — А после... — После был четверг. — Мисс Геддес поставила чашку. — Меня увезли к тёте в Уллапул. Когда я вернулась, дедушка сидел в кабинете. Он сидел там ещё девять лет, и я думала, что он работает. Но он не написал больше ни строчки. Ни одной! Даже писем. Мать писала за него.
Эйлса молчала. За окном овца подошла к самому стеклу и посмотрела внутрь.
— Правила писала я, — сказала мисс Геддес. — В восемьдесят третьем, когда стала сдавать. Четвёртый пункт — после первого жильца, он был бухгалтер и уехал через сутки. Пятый — потому что карандаши кончались, а я не хотела, чтобы кончились. Запятую я заметила через год и заламинировала так. Пусть будет. — Он сказал, что вы единственная в доме ставите запятые где надо.
Мисс Геддес отвернулась к окну. Овца всё ещё стояла там.
— Зелёную книгу я не читала, — сказала она наконец. — Дедушка запретил её трогать. Дедушки нет сорок три года, и я всё равно её не трогала. Не знаю почему. — Она встала и взяла гаечный ключ. — Он ваш жилец, мисс Дьюар, не мой. Я только смотрю за бойлером и получаю с вас деньги.
Лендровер долго был виден на склоне, а потом исчез за поворотом.
Вечером она поднялась в кабинет раньше обычного, закончила тринадцатую главу и подошла к полке. Зелёный том оказался тяжёлым. Шестьсот двенадцать страниц. На верхнем обрезе лежала ровная как снег на подоконнике пыль.
***
Ночью она положила книгу на зелёное сукно и раскрыла на двести двенадцатой странице. Там как раз поднимались на гребень.
Рэнкин возник сразу, причем без ящика и без карандаша. Он стоял над книгой и молчал так долго, что Эйлса успела пожалеть о сделанном, потом пожалеть о том, что пожалела, потом просто замёрзнуть на подоконнике. Дождь стучал по стеклу. Внизу гудел бойлер.
Наконец Рэнкин поправил очки.
— Идите спать, мисс Дьюар. Это займёт время. Какое-то время...
Она пошла. На лестнице она держалась за перила, и ладонь сама легла во вмятину. Эйлса отдёрнула руку, будто обожглась.
Утром она пересчитала. Сорок страниц, с двести двенадцатой по двести пятьдесят вторую, и на каждой одна ровная черта наискось, из угла в угол, без единого слова на полях. Только в самом конце, там, где охотники наконец спускали оленя к воде, мелко было написано: «Вот. Теперь олень умирает один раз».
Она закрыла книгу и поставила её обратно между птицами и «Шотландским полем», потом достала снова и положила на стол, потом опять убрала. Она не знала, что правильно.
Следующей ночью Рэнкин не пришёл.
Эйлса ждала с четырнадцатой главой до двух ночи. Ящик не выезжал. Она подошла и выдвинула его сама: одиннадцать карандашей лежали на месте, и самый короткий сточился до огрызка. Она ждала до трёх. Дождь перестал впервые с её приезда, и в тишине было слышно, как щёлкает бойлер, и как под окном переступает овца, и как в самой Эйлсе что-то медленно тонет.
Значит, всё-таки из-за оленя. Он сделал то, зачем оставался, и его больше ничего не держало. Мораг в магазине так бы и сказала: закончил работу — и всё. Это было понятно. Это было правильно. Ей нужно было только встать, спуститься и лечь.
Она вытащила все одиннадцать красных карандашей и заточила один за другим. Точилка была старая, лезвие прокручивалось туго, и стружка ложилась на сукно длинными красными завитками, не распадаясь. Она сложила карандаши обратно по росту, от длинного к короткому. Потом села на его стул, положила голову на четырнадцатую главу и закрыла глаза только на минуту, чтобы не смотреть на ящик.
Её разбудил свет из окна. Щека прилипла к бумаге. В комнате было холодно и пахло табаком. Эйлса подняла голову и увидела, как на верхнем листе, поперёк её собственного текста, написано тем же мелким почерком с наклоном влево:
«Спали на рукописи, с.3 помята. Вчера был занят: перечитывал “Оленя” без охоты. Неплохая книга. Никому не говорите».
И ниже, ещё мельче:
«Гл. 14 — сегодня ночью. Карандаши так остро не точите, они рвут бумагу».
Эпилог. Год спустя
Роман вышел в октябре. Он назывался «Перила», и первая фраза в нём была вообще не про погоду.
Агент прислала письмо из трёх слов и трёх восклицательных знаков. Эйлса перечитала его несколько раз, потому что уже забыла, как это выглядит.
Один экземпляр она отправила в Кулнакрейг на имя Фионы Геддес, приложив записку: «Положите, пожалуйста, на стол. Оставьте на ночь. Если не трудно».
Ответ пришёл через две недели в конверте с почтовым штемпелем Лохинвера. Внутри лежала одна страница, вырванная аккуратно, по сгибу. Это была страница с посвящением. На ней стояло: «Д.Р. — за запятую».
Под посвящением, красным, было написано:
«Инициалы — не благодарность, но принято. С.118, вторая строка — лишняя запятая, вы их теперь ставите слишком щедро. Остальное годится. Третий, как я понимаю, вы начнёте зимой. Стол свободен».
И ниже, совсем мелко, другим почерком, ровным и круглым, каким пишут правила для холодильника:
«Бойлер гудит. Ф.Г.»
***
Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.
🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне