Чернильный лес

В Эдинбурге тридцать четвёртого года было, как и всегда, два Эдинбурга.

Первый значился в путеводителях, ездил на трамвае, читал в «Скотсмене» про безработицу и по воскресеньям, невзирая на дождь, ходил в церковь. Второй занимал те же улицы, ездил на тех же трамваях и читал ту же газету, но в нём каждому ребёнку на десятый день рождения доставалось умение — одно и навсегда, — и о том, каким именно оно окажется, никто, включая ребёнка, заранее не знал.

Умения бывали полезные, бесполезные, унизительные и такие, о которых на семейном совете говорили шёпотом.

Миссис Каррик с Дин-стрит, к примеру, отпирала любые замки — при условии, что они… не был заперты. Старик Драммонд из Лита понимал язык чаек и жалел об этом каждый день своей жизни. Всё это было привычно, как погода, и обсуждалось примерно с той же интонацией.

Инверарити жили на четвёртом этаже узкого дома на Рэйберн-плейс в Стокбридже, и умений у них было ровно столько, сколько людей в семье, — семь, если считать деда, а дед считался первым, такого деда попробуй не посчитай.

Мистер Инверарити вызывал дождь, и это было бы редкой удачей, если бы дождь его не выпадал исключительно над лесными деревьями. Не над крышами, не над садом, не над капустой на огороде тётки в Файфе, куда его однажды с надеждой возили, а строго и только над деревьями. Пятнадцать лет это обстоятельство чесалось в нём, как неудобный свитер с колючим воротником, пока не выяснилось, что Королевскому ботаническому саду нужен именно такой человек. С тех пор мистер Инверарити, крупный, веснушчатый и молчаливый, с руками-лопатами, каждое утро уходил на службу с выражением лица, которое у обыкновенных людей означает счастливое примирение с судьбой.

Миссис Инверарити растила рожь. Рожь у неё поднималась в ящиках на подоконниках, в щелях между плитами заднего двора и в одном горшке на буфете, густая, тёмно-золотая, такая, что о ней слагали бы песни, если бы в Стокбридже слагали песни. А вот яблоня, которую она сажала каждую весну с упрямством, достойным лучшего применения, засыхала к августу. Это была единственная тема, из-за которой миссис Инверарити переставала улыбаться.

Детей было четверо, и к тому вечеру, с которого начинается эта история, трое из них уже знали, что умеют.

Морвен, старшая, разговаривала с клевером. Не с травой и не с цветами вообще, не с плющом и не со мхом на камнях, а с клевером, и только с ним, и клевер отвечал ей охотно, многословно и, по её словам, совершенно бестолково.

Дугал управлял всем, в чём было дерево: стульями, дверьми, перилами, трамвайными полами, — но лишь в те минуты, когда у дерева было настроение. Настроение у дерева, как выяснилось за два года наблюдений, случалось примерно раз в неделю и никогда днём. Кухонный буфет однажды прошёлся за ним через всю комнату, и с тех пор стоял косо, потому что никак не получалось попросить его вернуться.

Ионе десять исполнилось в прошлом марте. Ровно в полночь она повернула голову к окну, за которым была только чёрная крыша соседей и туман, сказала «аааа» и через неделю, под настойчивыми расспросами, объяснила, что видит всё, что находится от неё точно на севере. Не рядом, а вообще: Файф, Северное море, острова, лёд, — сколько угодно далеко, при условии, что над этим чем-то открытое небо. С тех пор Иона ходила по дому, слегка наклонив голову, и не любила садиться лицом к югу, потому что там, объясняла она, как-то пустовато.

Оставался Тэм.

Тэму исполнялось десять завтра, и потому он лежал на спине в темноте, сложив руки поверх одеяла, как покойник (позу он выбрал специально, отому что она казалась ему торжественно), и слушал, как за одной стеной сопит Дугал, а за другой дед, старый Хэмиш Инверарити, беседует с Западным ветром.

Дед умел его поворачивать. Не вызывать и не гасить, только поворачивать, и только Западный, и делал это редко, потому что, как он сам и говорил:

— У ветра есть собственные дела, молодые люди!

В основном он разворачивал его в те дни, когда пивоварни с Фаунтен-бридж особенно старались, и весь Стокбридж, не зная, кого благодарить, полдня дышал вереском вместо солода.

Сейчас ветер шёл ровно с запада, шелестя в трубах, и дед, судя по ласковому тону, просил его подождать до утра.

Тэм думал о том, что бы он выбрал, если бы ему дали выбирать, и приходил к неутешительному выводу, что все хорошие вещи уже заняты. Летать нельзя, никто во втором Эдинбурге никогда не летал, о таком даже не мечтали! Понимать животных — старик Драммонд с чайками был у всех перед глазами как предостережение. Огонь, вода, камень — всё это, по правде говоря, звучало как волшебный дар из книжки, а не как то, что происходит с людьми на Рэйберн-плейс. Больше всего он боялся чего-нибудь вроде дара Ионы: вещи, из-за которой потом всю жизнь наклоняешь голову, чтобы не рябило.

Внизу, в гостиной, часы пробили одиннадцать. Дедушка за стеной замолчал, и ветер, помедлив, как человек, вспомнивший про забытую на остановке перчатку, рванул и пошёл с востока, от Форта, принося запах соли и чего-то ещё, чему Тэм не знал названия.

Он сел в постели.

Это был не ветер. Или не только ветер. Что-то — и он совершенно точно, всем телом, с той спокойной уверенностью, с которой знаешь собственное имя, понимал, что это «что-то» относится к нему одному, — шло к дому вверх по Рэйберн-плейс, не торопясь и не сомневаясь, хотя до полуночи оставался ещё целый час.

***

Поздравляю, мой дорогой читатель, мы с тобой в начале чего-то нового =) Хотелось бы написать «очередного нового», но в этот раз у меня, как и у Тэма, предчувствие пусть и тревожное, но хорошее.

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне