Чернильный лес

Гвюдрун жила в трёх минутах ходьбы на Ньяульсгата, в доме с зелёной крышей и котом. Кот встретил их в прихожей, посмотрел на Анику, развернулся и ушёл под ванну. Оттуда он больше не выходил.

— Он и Сигрун не любил, — сказала Гвюдрун и поставила чайник.

Кухня была маленькая, жёлтая, с клеёнкой в клетку. На холодильнике магнитами из Икеи держались фотографии: Исафьорд, лодка, тюлени, чей-то конфирмант в белом. Гвюдрун достала чашки, печенье с изюмом, банку с сахаром и вязание, которое положила на колени, но вязать не начала.

— У тебя права есть? — Есть. — Аника ожидала чего угодно, только не этого вопроса, — А что? — Потом. — Гвюдрун налила им чаю. — Ты в школе саги проходила? — Как все. — Слово «хамхлейпа» помнишь?

Аника помнила. Хамхлейпа — та, кто бегает в чужой шкуре. Шкуру — хамр — в сагах надевали и снимали, как плащ; женщины ночью выходили из дому одними, а возвращались другими. Учительница говорила, что это метафора.

— Ну только это не метафора, — сказала Гвюдрун, выслушав ответ Аники.

За окном что-то большое опустилось на крышу соседнего гаража. Шифер скрипнул. Аника повернулась и увидела ушастую голову размером с кошачью, с оранжевыми глазами, которые в темноте горели, точно две лампы на дальнем берегу. Филин. Филины не летают через море. Аника уже не удивилась, а Гвюдрун не обернулась вовсе.

— В 874 году сюда приплыли два корабля, — начала она. — Это ты тоже проходила. Ингоульв и его побратим Хьёрлейв. Хьёрлейва в первую же зиму зарезали собственные рабы — там, где сейчас мыс с его именем. Так вот, на корабле Хьёрлейва плыла женщина. Аусдис из Хордаланда. Хамхлейпа. Приплыла она без вещей, считай, единственная на всём корабле без сундука. — Откуда это известно? — Из того, что я тебе сейчас рассказываю. — Гвюдрун взяла спицы. — Не перебивай, а то я сама собьюсь. Мне это рассказали один раз, хотя и не должны были, пятьдесят лет назад, и тоже на кухне.

Спицы пошли быстрым шестерёночным ходом.

— За такими женщинами идут совы. Не спрашивай почему — я сама не знаю. Через лес, через горы, через море, если рядом оказывается море. Над кораблём Хьёрлейва всю дорогу от Норвегии висела туча, и это были не чайки, даже моряки заметили. А когда рабы зарезали хозяина, они сказали Ингоульву: это не мы, это совы. Он не поверил и перебил всех до одного — и за побратима, и за ложь. Но с той ночи, глядя на Аусдис, он думал о совах. И все его люди думали. Понимаешь? Где сова — там на женщину смотрят. Где смотрят — там начинают говорить. А где говорят... — Ну и что?

Гвюдрун отсчитала петли.

— У Аусдис была тётка в норвежском Хордаланде. Однажды ночью её увидели не такой, какой знали днём. Сначала стали смотреть. Потом стали говорить. И наконец сожгли. Совы только повод, конечно. Сожгли её за то, что она стала той, на кого все смотрят. Женщине могут простить всё, кроме этого.

Филин на гараже переступил с лапы на лапу.

— Первой зимой Ингоульв стоял на мысу, том, что к югу, за Скафтафедлем, и смотрел в небо на птиц. Однажды ночью Аусдис вышла на край мыса, подошла к обрыву и сказала морю и крылатой туче два слова. По-нашему «не сюда». Ekki hingað. И совы развернулись. — Все? — удивилась Аника. — Все. Затем у неё родилась дочь, а у дочери дочь. И каждую осень, после того как овец сгонят с гор, одна из них ездила на мыс и говорила то же самое. Тысяча сто пятьдесят два года, девочка. — Гвюдрун перевернула шапку. — Это недолго, если каждый год делать одно и то же.

Аника хотела засмеяться и обнаружила, что не может. Чай остыл, кот так и не пришёл обратно, хотя Гвюдрун положила ему паштет и, подумав, немного мусса.

— В тысячном году на Тинге приняли христианство, а Тордис всё равно поехала. В 1402 началась чума, а Халла поехала. В восемьдесят третьем, когда прорвало Лаки и пепел лежал по колено рядом с трупами коров, Гудни шла пешком от Киркьюбайярклёйстюра, потому что и лошади пали. В восемнадцатом Катла и испанка, в семьдесят третьем Хеймаэй. Это я по вершкам пробежалась, я всех не знаю. — Спицы остановились. — Твоя амма ездила с шестьдесят первого каждый год. Каждый, девочка. — Амма никогда... — Конечно. — Гвюдрун поглядела на неё поверх очков.— В Вестфьордах тайна — это то, что знают все и о чём никто не спрашивает. Сигрун хотела сказать тебе в тридцать. Считала, что ты пока не готова. Или что она не готова, это одно и то же. А твоя мать... — Мама отказалась, да?

Это было не воспоминание. Скорее знание, которое всплыло само, до этого лежав на дне. Кристин уехала в Данию в двадцать пять, оставив дочь бабушке и мужу, и домой не приезжала, начав на континенте новую жизнь с новым мужчиной. С аммой Кристин говорила по телефону раз в год на Рождество, и разговоры эти длились четыре минуты, если не меньше.

— Сказала, что каждую осень по одной дороге гоняют овец, а она не овца, — кивнула Гвюдрун. — И уехала. Сигрун её не винила. Не всякая сова хочет летать. Некоторые хотят в Копенгаген.

Аника посмотрела на свои руки. Руки как руки. Тонкие, с обкусанными ногтями на большых пальцах.

— То есть я... — Она не смогла договорить. — Все женщины в вашем роду — кто больше, кто меньше. Сигрун была больше. Ты видишь в темноте? — Да. — Просыпаешься в три? — Да. — Голова?

Аника не ответила. Гвюдрун снова взялась за вязание.

— В сентябре амма не поехала, потому что умерла. И никто не поехал, потому что никто, кроме меня, не знал, а от меня они ответ не примут, я не из рода Аусдис. В конце октября прилетели совы. Сначала ближние, из Норвегии, потом остальные, вплоть до сибирских. Они тысячу лет слышали «не сюда» и один раз не услышали. — Она подняла глаза на окно. — Этот вчера сидел на Хадльгримскиркье. Его даже с дрона снимали: крылатое знамение на лютеранском храме, наверное, с нами бог!

Гвюдрун нехорошо усмехнулась и прижала пальцами петлю. В наступившей тишине стало слышно шелест крыльев на крыше.

— И что будет? — спросила Аника. — Ничего страшного. Просто прилетят все и на тебя будут смотреть.

***

В субботу начали.

Институт естествознания выпустил заявление: «беспрецедентное вторжение», семь видов, «вероятно, следствие атмосферной аномалии над Северной Атлантикой». Дальше про аномалию никто не написал ни слова, потому что в воскресенье сов было уже сорок и они сидели на крыше Института. В понедельник из Копенгагена прилетел орнитолог с тремя чемоданами и паутинной сетью, растянул её на Лёйгавегюр между фонарём и вывеской и к обеду поймал воробьиного сычика.

Аника узнала об этом от Гвюдрун по телефону, и бежала от Греттисгата до магазина так, что прорезала толпу китайских туристов насквозь.

У витрины стояла толпа. Орнитолог — высокий, в очках с оранжевыми дужками, с бородой, в которой запутался пух, — держал сычика в кулаке и надевал ему на лапу колечцуо. Сычик не сопротивлялся. Он смотрел поверх голов, на дверь, и Аника поняла, что он ждал её.

— Отпустите, — сказала она. — Простите? — Орнитолог не поднял головы. — Это стандартная процедура. Птица не пострадает. Мы должны знать, откуда... — Отпустите сейчас же.

Она не повысила голоса. Ей это было без надобности. Все совы на Лёйгавегюр — на фонарях, на вывесках, на крышах кий и тойот, сорок с лишним сов — поднялись одновременно. Без единого звука. Совиное крыло беззвучно; сорок пар совиных крыльев беззвучны восемьдесят раз. Толпа присела, проглотив крик. Орнитолог разжал руку.

Сычик перелетел на плечо Анике, ласково взял её клювом за мочку уха и остался.

— Как вы это сделали? — спросил орнитолог. — Никак.

Она вошла в магазин. Гвюдрун стояла за кассой и держала спицы в кулаке, остриями вверх, будто это нож.

— Хватит, — сказала она. — Дальше они будут ждать тебя здесь. Или ты поедешь на мыс. — Что мне там говорить? — Что хочешь. Аусдис ничего не спрашивала. — Гвюдрун положила спицы. — Но кто-то должен встать на край.

Дачу-дастр Марек взял на сутки, потому что на «дольше» Аника и не рассчитывала. Он не стал спрашивать, куда и зачем они едут. Он спросил только, брать ли термос, и взял два.

Выехали во вторник в шесть утра, в полной темноте. Метеослужба повесила на весь юг оранжевое предупреждение: ветер, дождь, потом снег, потом опять ветер. За Сельфоссом дворники перестали справляться. За Хвольсвёдлюром на каждом столбе ограды вдоль дороги сидела сова — ровно по одной, на равном расстоянии, как фонари. Марек сбавил скорость и посмотрел на Анику.

— Они с нами? — Да. — Тогда я перестану их считать. — Он снова разогнался. — В Польше, если что-то не сходится, звонят маме. Моя это знает и после трех звонков не берёт трубку.

Аника засмеялась впервые за неделю. Сычик на её плече такую тряску не одобрил и переступил ближе к шее.

За Виком дорога пошла вдоль чёрных песков. Ни домов, ни столбов, только песок, дождь и ледник слева, белый и низкий, точно небо опустили на землю. Сов стало не видно, но Аника знала, что они здесь.

— Что ты им скажешь? — спросил Марек. — Не знаю. — А что бабушка говорила? — «Не сюда». — А ты?

Она не ответила. Дворники ходили туда-сюда. Впереди, в двух часах пути, сквозь дождь проступал мыс.

***

Рассказ в трёх главах. Первая здесь, третья будет 17.09.

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне