Чернильный лес

Девятого декабря Рита пришла на работу в половине десятого, когда над Мойкой ещё не начинало светать. Снег, выпавший в первую неделю месяца, давно превратился в серую кашу, перемешанную с реагентом, и по дороге от метро Рита в который раз испортила ботинки: на зеленоватой замше выступили белые соляные разводы, складывающиеся в карту неизвестного архипелага. В служебном гардеробе она оттёрла их салфеткой, переобулась в мягкие туфли, которые смотрителям полагалось носить, чтобы не мучить паркет и посетителей, повесила на шею бейджик «Смотритель зала. Лебедева Маргарита» и поднялась на второй этаж.

Нина Аркадьевна уже ждала у двери галереи. Она всегда приходила раньше всех, в длинной серой юбке, в кардигане с янтарной брошью и с вязаной подушечкой под мышкой, которую каждый вечер уносила домой, потому что, по её собственным словам, в музее даже подушку могут украсть — она единственная помещается в сумку. Ей был семьдесят один год, тридцать два из них она провела на стуле у этой двери, и директор, приходя в галерею с важными гостями, первым делом здоровался с ней, а уж потом показывал статуи.

— Доброе утро, деточка, — сказала Нина Аркадьевна. — Опять ноги промочили? Я вам сколько раз говорила: купите калоши. Над калошами смеются только те, у кого не было невралгии и цистита. — Доброе утро, — ответила Рита. — У меня нет калош. — Это поправимо, — заметила Нина Аркадьевна и, поправив очки, наклонилась к печати.

Печать Нина Аркадьевна снимала всегда в одном и том же порядке. Сначала она осматривала пластилин, сверяя оттиск с номером на своей печатке, затем разрезала верёвочку миниатюрными ножницами, висевшими у неё на шнурке рядом с очками, потом аккуратно соскребала пластилин в спичечный коробок — она утверждала, что пластилина в музее не допросишься, — и только после этого поворачивала ключ. За девять месяцев Рита ни разу не видела, чтобы она пропустила хотя бы одно из этих действий.

Дверь открылась. Рита вошла первой и, остановившись на пороге, оглядела статуи.

Утром, пока не включили верхний свет, Галерея Времён года казалась длиннее и холоднее, чем днём. Белые шторы были ещё опущены, сквозь них просачивался жёлтый свет фонаря над аркой во дворе, и в этом свете четыре мраморные девушки на гранитных постаментах выглядели живыми девушками, которые задумались на минуту и вот-вот очнутся. Весна, самая младшая, держала у груди корзинку и чуть наклоняла голову, словно прислушивалась. Крепкая и широкоплечая Лето опиралась на сноп и смотрела в окно. Осень, перекинув через плечо виноградную гроздь, улыбалась уголком рта чему-то, известному только ей. Зима куталась в плащ, складки падали до самого гранита, и грела руки над маленькой бронзовой жаровней.

Рита посмотрела на Зиму и, крутя на шее ленту бейджа, подошла ближе.

Зима стояла так же, как вчера, как в субботу и в пятницу, — так же, как в каждое Ритино дежурство с начала декабря. Край плаща лежал на постаменте ровно на той же линии, левый мизинец был отставлен так же, а в жаровне по-прежнему лежали семь углей — не шесть и не восемь, а семь, совершенно одинаковых, выточенных по одному образцу.

Рита расстегнула рюкзак и достала тетрадь.

Тетрадь была самая обыкновенная: клеточка, девяносто шесть листов, с котом в очках на обложке. Рита купила её в апреле в ларьке у метро «Адмиралтейская», собираясь записывать туда вопросы посетителей, чтобы потом выяснить у хранителей и образовательного отдела ответы, — ей казалось, что так смотритель с дипломом искусствоведа хотя бы отчасти оправдывает свой диплом. Вопросов посетители задавали немного, 97% из них касались туалета, так что к маю тетрадь была пуста. В мае Рита начала заполнять её другим.

Причиной стала обыкновенная скука. Смотритель проводит в зале восемь часов в день, и, если не читать тайком с телефона, за что можно получить замечание, и не вязать, на что имеет право только Нина Аркадьевна, остаётся одно — смотреть. Вот Рита и смотрела на статуи. Она изучила их так, как не изучала ни одну картину в университете: каждую складочку, каждый скол, каждую тонкую трещину на мраморе, похожую на волосок, прилипший к алебастровой коже. Она знала, что у Весны на правой сандалии не хватает кусочка ремешка, а у Осени на подбородке есть родинка — серое вкрапление в мраморе, которое Морацци, вероятно, мог убрать, но не убрал. Она знала, в какое время дня солнце, если оно радует своим появлением петербуржцев, падает на плечо Лета и сколько в корзинке Весны цветов (тридцать один, включая бутоны).

И вот однажды утром в середине мая она заметила, что цветов тридцать.

Рита пересчитала. Потом пересчитала ещё раз, потом, оглянувшись на Нину Аркадьевну, которая вязала у двери, подошла к самому шнуру и пересчитала в третий раз. Цветов было тридцать. На следующее утро их снова оказалось тридцать один.

Тогда она и открыла тетрадь.

Записи с тех пор выглядели так:

«17 мая. В. — 31 цветок. (Вчера 30, пересчитать) Л. — носок правой сандалии на 3-й доске паркета от латунной полосы. О. — гроздь: нижняя ягода смотрит на окно. З. — углей 7.»

«18 мая. В. — 31. Л. — 4-я доска!!! О. — нижняя ягода смотрит на дверь. З. — углей 6. (Или я вчера неправильно посчитала???)»

«3 июня. Л. — на 2-й доске. Голова повёрнута левее, в окно видно, а вчера было видно только задник. О. — без изменений. В. — на мизинце левой руки что-то зелёное. Тополиный пух? Липа? Кто открыл окна? З. — 7.»

«19 августа. У всех четырёх на ступнях мелкий и серый песок. Утром смахнула кисточкой (п. 9 Инструкции). Н.А. видела и ничего не сказала.»

«2 декабря. Соль!!! У В., Л. и О. на ступнях белые разводы, как у меня на ботинках. Н.А. быстро стёрла сама, ещё до открытия. У З. — НИЧЕГО. Ни соли, ни воды. Чистая. З. — углей 7.»

«4 декабря. З. — без изменений. Углей 7.»

«5 декабря. В. — 30 цветов. Л. — 5-я доска. О. — ягода на окно. З. — без изменений. 7.»

«8 декабря. З. — без изменений. 7.»

Дальше строчка за строчкой повторялось одно и то же: Весна, Лето и Осень каждое утро стояли хоть немного иначе, чем накануне, — то на палец левее, то с едва заметным поворотом головы, то с цветком, сдвинутым в корзинке, — а Зима не менялась вовсе.

Рита написала: «Декабрь. З. — без изменений, 7. Уже восьмой день». Потом куснула ручку и подчеркнула «восьмой» два раза.

Почему же за семь месяцев Рита никому не рассказала о своих наблюдениях? Она и сама задавала себе этот вопрос. Ответ, увы, был очень простой.

Рита Лебедева, двадцати четырёх лет, выпускница кафедры истории западноевропейского искусства, пришла в Кирилловский дом смотрителем потому, что научных вакансий не было, и замдиректора по науке пообещал ей, что, как только освободится место младшего научного сотрудника, её «непременно рассмотрят». Место пока не освобождалось. А в музее, где тебя «непременно рассматривают», не стоит говорить заместителю директора по науке, что мраморные статуи восемнадцатого века ходят по ночам. После этого тебя, может быть, и рассмотрят, но совсем на другую должность и даже в другом заведении.

Поэтому Рита помалкивала и записывала. Но с Ниной Аркадьевной дело обстояло иначе.

Конечно, Нина Аркадьевна что-то знала. Поняла это Рита ещё в августе, когда впервые увидела песок на ступнях статуй и спросила, откуда он мог взяться в закрытом зале. Нина Аркадьевна ответила не сразу. Она отложила вязание, сняла очки, протёрла их краем кардигана, снова надела и сказала: «Из окна надуло, деточка. Возьмите кисточку, пункт девятый». А пункт девятый «Инструкции смотрителя зала Галереи Времён года» гласил:

«9. В случае обнаружения на экспонатах посторонних загрязнений (песок, снег, листва, цветочная пыльца, речной ил) смотритель удаляет их мягкой кистью до открытия зала. Запись в журнале не производится».

Инструкцию эту, отпечатанную на машинке в 1979 году и с тех пор, по-видимому, ни разу не пересмотренную, Рите выдали в первый же день вместе с бейджиком и скидкой на музейный мерч. Большая часть пунктов была обыкновенной: не допускать съемки видео (без договора на коммерческую), фотографирования со вспышкой (во всех залах), не позволять посетителям касаться экспонатов, следить за показаниями термогигрометра. Но среди них попадались и такие, над которыми Рита в первый день долго размышляла. Пункт девятый был одним из них. Другим был пункт одиннадцатый:

«11. Смотритель не вступает в разговоры с экспонатами».

Рита решила тогда, что это опечатка и что машинистка в семьдесят девятом году имела в виду посетителей. Хотя с чего бы смотрителю играть в молчанку с любопытными англичанами, если уж они решат спросить что-то кроме «Excuse me, where might I find the ladies’ room?».

Теперь она уже не была уверена в том, что это опечатка.

Закрыв тетрадь, Рита подошла к Нине Аркадьевне, которая уже устроилась на стуле, подложив подушку, и разматывала клубок серой шерсти.

— Нина Аркадьевна, — начала Рита, стараясь говорить небрежно. — Вам не кажется, что Зима в последнее время... какая-то не такая?

Спицы, которые до этого мелькали с быстротой зингеровской машинки, притормозили.

— В каком смысле — не такая? — спросила Нина Аркадьевна, не поднимая глаз. — Ну... — Рита помедлила. — Она всё время одинаковая. — Деточка, — сказала Нина Аркадьевна очень ровным голосом, — она мраморная, ей двести шестьдесят лет. Ей положено быть одинаковой. — А остальным?

Нина Аркадьевна подняла голову. Глаза у неё за толстыми стёклами очков были светло-голубые, почти прозрачные, и сейчас они смотрели на Риту так пристально, что Рите невольно сделала шаг назад.

— Вы что же, — тихо спросила Нина Аркадьевна, — ночью здесь были? — Нет! Конечно, нет. Я просто... — Вот и хорошо. — Нина Аркадьевна снова взялась за спицы. — Вот и не надо. Это, голубушка, не ваше дело. И не моё.

Рита открыла было рот, но тут на лестнице послышались шаги, голоса, и в галерею, не дожидаясь, пока откроют двери для посетителей, вошли трое.

Впереди шёл Вадим Сергеевич Курочкин, новый заместитель директора по безопасности. Он появился в музее в октябре, сменив прежнего завхоза, который двадцать лет отвечал за всё сразу — от огнетушителей до новогодней мишуре на лестнице, — и за два месяца добился того, что при звуке его шагов смотрительницы прятали под стулья вязание и термосы. Курочкин был невысокий, плотный, коротко стриженный, носил синий костюм, который сидел на нём так, словно его выдали на складе, и говорил короткими фразами, после каждой из которых хотелось ответить «есть!». За ним шли двое молодых людей в одинаковых чёрных куртках с надписью «Цифровой периметр», один нёс рулетку, другой — планшет.

— Доброе утро, коллеги, — сказал Курочкин. Слово «коллеги» давалось ему с заметным трудом. Рита подозревала, что раньше он говорил «товарищи» или что-нибудь покороче, возможно, даже не такое цензурное. — Не отвлекайтесь. Мы на пять минут. Плановый замер. — Какой замер? — Нина Аркадьевна поднялась со стула. — Под видеонаблюдение. — Курочкин обвёл галерею взглядом и, кажется, мысленно расставил в ней стеллажи. — С первого января. Решение директора. Камеры во всех залах. Ночная запись, датчики движения. Каждый, понимаете, мышиный чих. — Он повернулся к молодым людям. — Сюда, сюда и вот сюда. Чтобы постаменты целиком.

Один из молодых людей приложил рулетку к стене. Другой что-то быстро чертил на планшете.

Нина Аркадьевна стояла посреди галереи, держа в одной руке спицы, а в другой клубок, от которого к стулу тянулась толстая серая нитка. Рита заметила, что нить вытягивается, распуская рукав нового, стального цвета, кардигана, но Нина Аркадьевна даже бровью не повела.

— С первого января, — повторила она. — Так точно. То есть да. — Курочкин кашлянул. — Монтаж между праздниками, когда закрыто. Двадцать восьмого заходим, второго включаем. Вам, Нина Аркадьевна, будет проще. Опечатывать больше не придётся. — Он посмотрел на Риту, вернее, на тетрадь с котом, которую она прижимала к груди. — А вы что пишете? — Наблюдения, — ответила Рита. — За кем?

Рита почувствовала, как у неё вспыхивают уши.

— За... климатом, — сказала она. — Температура, влажность. Пункт седьмой.

Курочкин несколько секунд буравил её взглядом, затем кивнул и, сказав молодым людям «Дальше, в библиотеку», вышел. Нина Аркадьевна молча поддела нить. Потом, всё так же молча, села на стул и посмотрела на Зиму. Рита ждала, что она что-нибудь скажет, но Нина Аркадьевна только отложила вязание и до самого открытия просидела, сложив руки на коленях.

День прошёл обыкновенно. С половины одиннадцатого потянулись посетители: сначала группа китайских туристов, которые фотографировали Весну исключительно с собой, две школьницы, которым учительница велела найти в музее «образ осени в искусстве» и которые, найдя Осень, сфотографировали табличку и свинтили, пожилой иностранец в твидовом пиджаке, который полчаса простоял перед Зимой, а уходя, сказал Рите по-английски: «Удивительная работа. Как будто вчера закончена!». Рита искренне поблагодарила, будто сама держала рашпиль и троянку, и после его ухода долго смотрела на Зиму. В жаровне лежало семь углей.

В три часа, когда за окнами уже начало темнеть, в галерею зашёл Глеб из реставрационной мастерской.

Глеб появлялся в галерее раз в неделю, чтобы снять показания с термогигрометра, хотя показания можно было снять и дистанционно, а также, как подозревала Рита, чтобы поболтать с Ниной Аркадьевной, которая его обожала. Ему было лет тридцать, он был высокий, светловолосый, с вечно растрёпанной чёлкой, носил вытянутый серый свитер, на рукавах которого белели следы гипса, и улыбался так легко и охотно, что при нём, кажется, даже Курочкин становился чуть менее прямоугольным. Говорили, что он учился реставрации во Флоренции и что его звали в Эрмитаж, а он отказался, потому что «в Эрмитаже скульптуру не любят, её там терпят».

— Нина Аркадьевна, вы цветёте, — объявил он с порога. — Не подлизывайтесь, Глеб Андреевич, — ответила Нина Аркадьевна, но заулыбалась.

Глеб подошёл к термогигрометру, висевшему в простенке между окнами, записал что-то в блокнот, постучал пальцем по стеклу прибора и насвистел себе под нос несколько быстрых, переливчатых тактов. Рита узнала мелодию: это была «Зима» Вивальди, та самая часть, где скрипки изображают, как стучат зубы от холода.

— Сорок восемь процентов, — сказал Глеб. — Идеально. Им тут лучше, чем нам. — Он сунул блокнот в карман и, проходя мимо постаментов, остановился у Зимы. — Здравствуй, красавица.

Он стоял перед ней, заложив руки в карманы и чуть наклонив голову к плечу. Рита, наблюдая за ним со своего места, поймала себя на том, что ждёт, не заметит ли и он чего-нибудь. Но Глеб, постояв, повернулся к ней всё с той же улыбкой.

— Вы ведь Рита? Новенькая? — Не такая уж новенькая, — обиделась Рита. — Девять месяцев. — Ну, для Нины Аркадьевны вы ещё лет двадцать будете новенькой. — Глеб полез в карман свитера и вытащил мандарин. — Хотите?

Не дожидаясь ответа, он принялся чистить мандарин, не отрывая пальцев от кожуры, и кожура сошла у него одной длинной оранжевой спиралью. Глеб протянул Рите половину, а другую отнёс Нине Аркадьевне, которая сказала «вам нельзя есть в зале» и взяла.

— Нам тоже нельзя, — сказала Рита, глядя на мандарин в своей руке. — А мы быстро, — подмигнул Глеб. — Пока Курочкин в библиотеке камеры прикидывает. Слышали уже? С первого января нас всех будут снимать. — Он сел на подоконник, что тоже было запрещено, и покачал ногой. — А вы по каким дням дежурите? — Вторник, среда, пятница, суббота. — И до закрытия? — До закрытия. А что? — Да так. — Глеб пожал плечами. — Мы с ребятами в мастерской по вечерам иногда засиживаемся. Чай, пряники. Если захотите — заходите. У нас веселее, чем тут. — Он кивнул на статуи. — Хотя они, конечно, красивее и лучше слушают.

Рита засмеялась. Потом, сама не зная почему, спросила:

— А вы их хорошо знаете? Статуи? — Знаю ли я их... — Глеб сунул в рот дольку мандарина. — Рита, я их в ноябре три недели сканировал. Каждую, миллиметр за миллиметром. Мы с них копии делаем — для выставки в Гатчине, летом в парке поставят. Так что да, я их знаю. Лучше, пожалуй, чем собственное лицо. — И какой она вам кажется? — Рита кивнула на Зиму.

Глеб посмотрел на Зиму и долго не отвечал.

— Самая спокойная, — сказал он наконец и улыбнулся. — С ней меньше всего хлопот.

Он соскочил с подоконника, поправил свитер, попрощался с Ниной Аркадьевной, пообещав принести ей в пятницу «настоящую, итальянскую» пастилу, и ушёл, напевая. Ещё некоторое время Рита слышала с лестницы переливы тактов, пока их не заглушили голоса новой экскурсии. Мандаринную кожуру Глеб унёс с собой.

В шесть часов галерею закрыли. Рита помогла Нине Аркадьевне опустить шторы до конца, проверила, выключены ли боковые светильники, и вышла в коридор. Нина Аркадьевна заперла дверь, отмотала от клубка, хранившегося в её сумке специально для этой цели, кусок суровой нитки, продела его в ушки на косяке и на двери, завязала, налепила сверху комок пластилина и прижала печатку. На пластилине отчётливо отпечаталось «07».

Всё это время Нина Аркадьевна молчала. Только убирая печатку в сумку, она вдруг сказала, глядя даже не на Риту, а на дверь:

— Вы, Рита, хорошая девочка. Внимательная. Это редкость. — Она застегнула сумку. — Но в некоторых местах лучше быть невнимательной. Идите домой.

Рита кивнула и пошла было к лестнице, но на верхней ступеньке не удержалась и оглянулась.

В коридоре горела одна дежурная лампа, и в стекле двери отражался её жёлтый нимб. Однако за отражением, в темноте зала, если приглядеться, ещё можно было различить четыре белых силуэта на постаментах. Нина Аркадьевна уже спускалась по боковой лестнице, мелко и аккуратно переступая со ступеньки на ступеньку, и галерея осталась позади. Рита сделала шаг обратно к двери, потом ещё один, наклонилась и, прикрывая стекло ладонями от света, заглянула внутрь.

Весна стояла, прижимая к груди корзинку. Лето опиралась на сноп. Осень держала гроздь. Только лица у всех троих были повёрнуты не туда, куда они смотрели утром, — не в окно, не на корзинку и не в собственную улыбку, а к двери, прямо на Риту.

Зима, как и восемь дней подряд, смотрела на угли в своей жаровне.

***

Это будет небольшая повесть из восьми глав.

📖 Глава 1. Зона четырнадцать

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне