Скрипач с болота. Глава 2. Постоялица
В понедельник по бечевнику прошли двое с собакой и фонарём, и Ник не поднял скрипку.
Он стоял между ольх и смотрел, как жёлтое пятно фонаря ползёт вдоль канала, ждал, что рука сама потянется к смычку, а рука висела. Пятно доползло до поворота, и собака, потянув носом в сторону ольховника, побежала догонять хозяев.
Во вторник шёл дождь и никого не было. В среду он решил, что девушка не вернётся.
Три дня он думал о слове «спасибо». До сих пор ему не надо было ни о чём задумываться, разве что правильно считать. Но теперь в голове болталось что-то лишнее, что-то непонятное, и приходилось таскать его с собой по болоту.
В четверг у него за спиной хрустнула ветка.
Ник обернулся. Из ольховника, оттуда, где начинался лес, выходила девушка с рюкзаком на одной лямке, в чёрной чистой куртке и джинсах, которые кто-то постирал. Марго прошла мимо него, села на твёрдый край, на то самое место, откуда четыре ночи назад выползла, и достала из рюкзака полбагета в бумажном пакете.
— Привет, — сказала она.
Ник поднял скрипку.
— Играй, играй. — Марго откусила. — Я послушаю.
Он заиграл гавот — она ела; заиграл псалом — она отряхнула крошки с колен и достала бутылку воды. Тогда он заиграл ту, из радиоприёмника, причём во всю силу, глядя на неё в упор, и Марго наконец подняла голову.
— Это же Пиаф.
Ник опустил смычок.
— Это из окна смотрителя шлюза. 1953-й год. — Ну да. Пиаф. У нас её в рекламе крутят, не помню чего. Духов, что ли. — Она завинтила бутылку. — Ты знаешь, что это про любовь?
Про любовь? Он никогда не думал про слова.
***
Три дня у Марго прошли так. Первую ночь она провела в ночлежке «Секур католик» на улице Сен-Бертен, где ей дали койку и тарелку супа. Вторую — на лестничной клетке у подруги Клэр, чья мать в половине двенадцатого выглянула на площадку и заперла дверь на цепочку. Третья прошла в отцовском сарае для инвентаря, куда она пробралась через огород, потому что ключ висел на том же гвозде, что и всегда. В шесть утра отец распахнул дверь сарая и отошёл от неё на два шага, чтобы не загораживать выход. Он не сказал ни слова. Мать стояла в окне кухни, просвечивая через занавеску.
Всё это Марго рассказала Нику между багетом и водой, в пять предложений.
— Куда ты теперь? — спросил Ник. — Сюда. — Здесь нельзя. — Почему? — Здесь забирают.
Марго посмотрела на трясину. На чёрной глади всплыл пузырь и лопнул.
— Ты меня уже забирал, — сказала она. — Не вышло.
Плоскодонку она взяла у пристани Дюмона. Их там стояло две, обе на цепи без замка. Марго размотала цепь и оттолкнулась шестом, рюкзак полетел на дно. Ник шёл берегом канала следом, между ольх.
— Ты воруешь лодку, — сказал он с берега. — Я беру лодку у Дюмона. Дюмон брал у отца трактор четыре года и не вернул. — Она перехватила шест поудобнее. — Это называется по-соседски.
Она собиралась здесь жить.
Ник понял это, когда лодка ткнулась носом в дальний остров за трясиной, где болото кончалось и начинался обыкновенный французский лес. В десяти шагах от воды стояла хижина торфяника: почерневшие доски и дверь на одной петле. Торф здесь не резали лет восемьдесят. Огородники держали в хижине сети на угря, но потом бросили и затею, и сети. Марго знала про хижину со школы — они с Клэр гоняли сюда на лодке курить.
Она втащила плоскодонку на ил. Из хижины вышла уже с охапкой истлевших сетей. ПЛЮХ! И сети ушли в канал. Потом она вынесла матрас и положила на пороге проветриться.
— Крыша течёт над левым углом, — сказала Марго. — Ну, лягу справа.
Ник стоял на другом берегу. Хижина стояла на болоте, а болото было, на минуточку, его.
***
Он пришёл на остров той же ночью, часа в два, и заиграл прямо под окном.
В этот раз это был не гавот и даже не Пиаф, а что-то старое, 1638-го года, первого своего года, когда французы Людовика гнили в этом же ольшанике и пели о доме. На эту музыку шли самые упрямые. На неё в 1709-м году пришёл монах из Клермаре, который до того месяц слушал гавоты с берега и исправно крестился.
Скрипнула дверь — на порог вышла Марго, в куртке поверх длинного свитера, босая, с огарком свечи в кулаке.
— Громче можно? Я через стенку плохо слышу.
Громче?! Ник заиграл громче.
Она села на порог и поставила свечу рядом. Дождя не было. Через полчаса Марго сказала «спасибо, это хорошо» и спокойно задула свечу. Скрипнула дверь.
Ник стоял под стеной до рассвета. За триста восемьдесят восемь лет ему ни разу не сказали «хорошо».
***
— Как ты выбираешь? — спросила Марго в субботу.
Она сидела на пороге и чистила кочан цветной капусты, который ночью стащила с отцовского участка. Ник стоял у воды. К тому времени он приходил на остров каждый вечер.
— Я не выбираю. — То есть кто идёт, тот... — Кто идёт, тот и ответил. — На что? — Дорога через болото — это вопрос. — Вслух он говорил это впервые. — Кто ночью сходит с дороги на музыку, тот уже всё решил.
Марго отломила соцветие и съела прямо так.
— А если идёт ребёнок? — Дети ночью не ходят. — А если пьяный? Он ведь не решал. Он просто пьяный. — Пьяный — тоже решение. — А бегун в наушниках?
Ник насупился.
— Он не слышит, — сказала, усмехнувшись, Марго. — Не слышит, и ты его не берёшь. А голландец слышал — и вот. То есть ты берёшь не тех, кто решил. Ты берёшь тех, у кого есть слух. — Она стряхнула листья в воду. — Ну, знаешь ли, ты убиваешь за музыкальный вкус, Ник.
Ник переступил с ноги на ногу. Марго наколола кочан на прут и сунула в костёрок, разведённый в консервной банке.
— Мне нельзя касаться и нельзя звать словами, — сказал он наконец. — И нельзя брать того, кто не пришёл сам. Так устроено. Не я устроил. — А кто? — Болото. — Болото тебе об этом сказало? — Болото не говорит. Оно берёт или не берёт. — Он посмотрел на неё. — Тебя вот не взяло. — Почему?
Ник знал почему. Он видел это той ночью: короткий вдох трясины и... сытость. Болото получило свою долю, и доля была не она.
— Ты не рвалась, — сказал он. — Кто не рвётся, того не берёт.
Это была половина правды.
***
О Жюльене она заговорила в воскресенье сама, и говорила без особых эмоций, будто читала отрывок из викторианского романа, пересказанного для недалёких школьников.
— Жюльен Леруа. Двадцать три. У них лодки для туристов у моста в Клермаре, жёлтые такое, с навесом. Двенадцать евро за час. — Это много?
Марго подняла одну бровь. Ник не знал, сколько это — двенадцать евро, — последние деньги, которые он видел вблизи, были ливры.
— Это лодки, — сказала она. — У Леруа лодки, у нас капуста. Я работала у них летом, причём второй год подряд: сажала туристов, считала сдачу. С Жюльеном я была с июня. Он говорил «после сезона». — Что после сезона? — Всё. — Она пожала плечами. — В августе я сказала ему, что беременна. Он сказал «ясно». Через неделю я сказала отцу, потому что врать не умею, и отец поехал к Леруа сам. — И? — И Жюльен сказал при отце, что это не его. При своём отце и при моём. Что я летом «со всеми». Старый Леруа кивнул, мой поверил. — Марго подняла с земли прут. — Ему было проще поверить Леруа. — И тебя что, выгнали? — Не сразу. Сначала ждали, что я «решу вопрос». Я не решала, так что потом выгнали.
Ник стоял у воды и думал о человеке, которого никогда не видел.
— А ребёнок, — сказал он. — Его нет. — Когда? — Тогда, — Марго посмотрела на него прямо. — У тебя.
Ни голос, ни лицо у неё не изменились.
— Я пришла к тебе, чтобы всё кончилось. Я не знала, что ты есть. Знала, что есть трясина, и знала, где. — Она поворошила огонь— Кончилось не всё, только то, что должно было. Ты не забрал меня, но зато забрал то, с чем мне было некуда идти. Если это не «спасибо», то я не знаю, что.
***
Неделю они прожили так: она в хижине, он у воды. Она стирала одежду в канале и воровала капусту, и еще один раз пачку сосисок у Дюмона, тоже в счёт трактора. Вечерами Ник уходил на бечевник и возвращался на остров, и Марго спрашивала «сколько?».
За неделю болото дало двоих. Женщину, которая искала сбежавшую собаку и звала её по имени до самого конца, и подростка на мопеде, у которого кончился бензин.
— Сколько ему было? — спросила Марго. — Я не спрашивал. — Дети ночью не ходят? — спросила она, сведя брови на переносице.
В пятницу она сидела на перевёрнутой плоскодонке, поджав ноги, и считала на пальцах.
— Тысяча четыреста пятнадцать. За неделю двое. При таком счёте ты доберёшь до полутора тысяч к концу века. — Люди перестали ходить. — Люди ходят, просто они в наушниках. Знаешь, сколько народу пробегает по бечевнику до Сент-Омера с семи до девяти? Я считала сегодня. Четырнадцать! И все с музыкой в ушах. — Тогда они не мои. — Твои-твои, — она спрыгнула с лодки. — Ты просто не знаешь, как заставить их снять наушники. А я знаю.
Стемнело. За её спиной, далеко над трясиной, на бечевнике замигал чей-то фонарь, но свернул в другую сторону.
— Дай мне два дня, — сказала Марго.
***
Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.
🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне