Соната для Л. Глава 2. Бумаги
Сайлас приехал на следующий день около трёх, когда над болотами за переулком уже начинало смеркаться и туман, поднимавшийся вдоль канав, подбирался к оградам и рыжеющим цветникам.
Амброз услышал двуколку раньше, чем увидел: колёса прогремели по булыжнику у ворот, лошадь всхрапнула, и голос Сайласа, высокий и резкий, велел мальчишке Гримметов подержать её под уздцы и не давать обгрызать живую изгородь.
Летиция была в гостиной. Днём она спустилась вниз сама, держась за перила обеими руками, и Анна, которая шла позади и несла шаль и книги, дважды останавливалась вместе с ней на площадке, пока хозяйка переводила дыхание. Теперь Летиция сидела в кресле у камина, спиной к роялю, и делала вид, что читает.
— Не вставай, — сказал Сайлас, входя. — Бога ради, Летти, не вставай.
Он был на четыре года старше сестры, но рядом с ней казался моложе. Высокий, румяный от ветра, с такими же, как у неё, светлыми волосами, разве что гладко зачёсанными назад и блестевшими от помады. Пальто он снимать не стал. Сел на диван напротив, положил на колени кожаную папку, придавил её сверху обеими ладонями и обвёл взглядом потолок.
— Кэрью был у меня утром, — сказал он. — Я знаю, — отозвалась Летиция. — Ты сам его прислал. — Я его не присылал, я его попросил. — Сайлас поморщился.— И он отчитал меня, как мальчишку, если хочешь знать. Сказал, что тебя нельзя волновать и что если я ещё раз заговорю с ним о Мордонте, он перестанет здороваться со мной на улице. — Он помолчал. — Ты, конечно, ему уже нажаловалась. — Он сам показал мне твою записку.
Сайлас как всегда покраснел пятнами – от шеи и вверх – и отвёл глаза.
— Ну... тем лучше. Значит, мне не нужно ничего объяснять. — Он раскрыл папку. — Торн просил, чтобы ты прочла это заранее, Летти. Чтобы потом не говорили, будто тебя торопили.
Он протянул сестре несколько листов, исписанных ровными летящими строчками. Летиция не взяла их и Сайлас, подержав листы на весу, положил их на подлокотник кресла. Амброз подошёл и встал за спинкой.
Это была купчая. Дом №7 по Мельничному ряду в городе Греймарш, с садом, каретным сараем и прилегающим к саду лугом, со всей обстановкой, мебелью, утварью и прочим движимым имуществом, «в том числе фортепиано работы Бродвуда и все без исключения рукописи, нотные и иные, покойного Амброза Эшби, эсквайра», переходил в собственность Греймаршской компании благоустройства. Дальше шли параграфы о том, что бывшая владелица сохраняет за собой право пожизненного проживания в двух комнатах второго этажа. Внизу стояла цифра. Амброз посмотрел на цифру и скривил губы. Шесть лет назад отец Летиции давал за этот дом вдвое больше, и они отказались.
Летиция, кажется, тоже нашла глазами цифру.
— Рукописи, — сказала она. — Зачем компании рукописи Амброза? — Понятия не имею. — Сайлас пожал плечами. — Торн сказал, так всегда пишут, чтобы потом не было споров. Обстановка есть обстановка. — Ноты — не обстановка. — Летти, ради всего святого! — Сайлас вскочил и начал ходить по гостиной до окна и обратно. — Кому они нужны, эти ноты? Шесть лет лежат в шкафу! Издатель из Лондона взял у тебя песни и больше не написал ни строчки. Ты хоть понимаешь, что тебе предлагают? Деньги сразу. Право жить здесь до конца дней — ты же сама не хочешь уезжать! Никаких налогов, никакого ремонта, крыша над сараем течёт, ты знаешь? И на эти деньги ты можешь уехать на зиму в Вентнор, на остров, там тепло, там море...
Он говорил быстро, всё быстрее, и Амброз, который за шесть лет слышал, как Сайлас уговаривает сестру продать то лошадей, то луг, то отцовское серебро, расслышал в голосе нечто новенькое. Раньше Сайлас уговаривал, а теперь просил. Он остановился у рояля, сунул пальцы в жилетный карман, где у него всегда лежали часы, и рука его на мгновение замерла. В кармане ничего не было, одна цепочка, свисавшая мёртвым хвостом. Сайлас торопливо заправил её под жилет и повернулся к сестре.
— Ты подпишешь в пятницу? — Нет, — сказала Летиция. — Летти... — Я не продам рояль, Сайлас. — Рояль! — Сайлас обернулся к инструменту так резко, будто рояль чем-то ему возразил. Он ткнул пальцем в клавиатуру, и палец попал на ре-диез. Клавиша ушла вниз с глухим деревянным стуком и не поднялась. — Да он даже не звучит! Посмотри, клавиши западают. Его шесть лет никто не настраивал. Торн говорит, компания даст за него триста фунтов сверху, если ты...
Он осёкся.
— Триста фунтов сверху? — медленно переспросила Летиция. — За рояль, который не звучит? — Я не знаю, зачем он им, — отмахнулся Сайлас. — Я не спрашивал.
Он смотрел на запавшую клавишу. Амброз стоял по другую сторону рояля и смотрел в ту же точку. Клавиша лежала ниже, чем её положено, почти сравнявшись с белыми, и под ней, внутри инструмента, что-то едва слышно шуршало, будто пересыпался песок. Потом клавиша нехотя поднялась на место.
Сайлас застегнул пальто.
— Я приеду в пятницу в два, — сказал он, не глядя на сестру. — С Торном. И если ты опять скажешь «нет»... — Он запнулся, и на этот раз Амброз увидел, что Сайлас не может договорить. — Я ведь тебя прошу, Летти. Я никогда тебя ни о чём так не просил. — Это правда, — сказала Летиция. — Никогда.
Сайлас ушёл, так и оставив листы на подлокотнике. Со двора сначала донёсся голос, сердито выговаривавший что-то мальчишке Гримметов, потом стук колёс, и наконец стало тихо.
Летиция сидела, глядя в огонь. Купчую она сложила пополам и, лишь немного приподнявшись из кресла, бросила в камин. Бумага занялась сразу, в миг побурела и свернулась. Летиция смотрела, как она горит, а когда от листов осталась только чёрные подрагивающие лепестки, сказала, не оборачиваясь:
— У Торна ведь есть копия, у него всегда, всегда есть копии. — Он, кстати, заложил часы, — сказал Амброз. — Я видела. — Она оперлась о подлокотник и встала. — Отцовские, с репетиром. Он их выпросил у меня после похорон, сказал, что мне всё равно не важно, который час.
Вечером, когда Анна унесла поднос с нетронутым ужином и ушла к себе, Летиция не стала подниматься в спальню. Она велела зажечь в гостиной обе лампы, придвинула к роялю табурет и достала из нижнего ящика шкафа кожаную папку.
Амброз смотрел, как она развязывает синюю ленту, которой трижды была перетянута папка. Узел никак не поддавался, пальцы не слушались, и в конце концов Летиция развязала его зубами, как развязывала когда-то шнурки на его ботинках, если они сбивались в один тугой ком перед концертом. Восемь листов, исписанных его рукой, — чёрные, уверенные, с росчерками у ключей, с надписью наверху первого листа: «Соната для Л.». И девятый лист уже её рукой, мелкими аккуратными нотами с пустыми линейками внизу.
Она поставила листы на пюпитр и положила руки на клавиши.
Играла она хорошо, лучше, чем говорила о себе сама и позволяла говорить другим. Только теперь пальцы стали слабее, и в быстрых местах она замедлялась, переводя дыхание, а на ре-диезе каждый раз чуть задерживала руку, давая запавшей клавише выпрямиться. Рояль звучал глухо и кисло, басы дребезжали, но Амброз слышал сквозь это музыку, которую писал, так же ясно, как слышал её шесть лет назад, когда она впервые зазвучала у него в голове. От той, последней осени, по сути осталась только музыка, а больше он ничего не помнил.
Летиция доиграла вторую страницу и остановилась, не отнимая рук от клавиш.
— Помнишь мой двадцать четвёртый день рождения? — внезапно спросила она.
А вот это он помнил. Одно из немногих уцелевших воспоминаний той жизни, которые остались у него целиком, со всеми подробностями. запахами и звеками. Утро, холодная гостиная, ещё не растопленный камин, он садится за этот самый рояль и играет первые аккорды, ещё не знакомые, но уже уверенные, а Летиция стоит в дверях в халате, с волосами, ещё не убранными после ночи, и не понимает, почему он смеётся. Потом он сыграл их ещё раз, медленнее, и сказал: «Это ты». Она переспросила, и он сыграл их в третий раз, но так ничего и не объяснил.
— Я так и не догадалась, — сказала Летиция. — Ты сказал, что когда-нибудь пойму сама, ведь я такая умная. — Она тронула ре-диез, и в этот раз клавиша провалилась, но не поднялась. — А я так и не поняла.
Амброз смотрел на её пальцы, лежавшие на запавшей клавише, и пытался вспомнить, почему он тогда смеялся. Утро он помнил, и халат, и холод в гостиной, и солнечных зайчиков на хрустальных подвесках, а почему смеялся — нет. Там, где должна была быть причина, лежала ровная серая пустота, похожая на пыль, покрывающую крышку рояля и чехлы на мебели в углу.
Летиция закашлялась, отвернувшись, и прижала ко рту платок с буквой «К» в уголке. Амброз ждал, сжав кулаки, и думал, что если бы он мог хотя бы подать ей стакан воды, хотя бы один стакан...
— Я устала, милый, — сказала она, отдышавшись. Она собрала листы, выровняла края, точно так же, как днём выравнивал бумаги её брат, и положила их на крышку рояля. — Завтра доиграем.
Она поднялась, положив руку на край рояля, и Амброз видел, что она пережидает, пока перестанет кружиться голова. Потом Летиция взяла со стула шаль и, не погасив ламп, двинулась к лестнице.
Ночью Амброз писал.
Он вернулся в гостиную, когда в спальне наверху стало тихо, и встал над крышкой рояля, там, где пыль снова лежала ровной нетронутой полоской. Девятая страница стояла у него перед глазами, и следующие ноты он видел так же ясно, как видел в ту осень, когда сам ещё держал перо, — после пустых линеек они проступали одна за другой, будто кто-то надиктовывал их ему через плечо. Он нагнулся и провёл ногтем по пыли.
Нота легла сразу. Четвертная, на второй линейке, со штилем вниз. Амброз постоял, глядя на неё, и, не веря себе, повёл ногтем дальше.
Вторая нота легла рядом. Потом третья. Потом четвёртая, с диезом, — диез вышел кривым, и он поправил его, проведя ещё раз. Четыре ноты за одну ночь! Шесть лет он писал по одной и к утру едва держался на ногах, если призрак вообще может на чём-то держаться, а теперь чувствовал в себе силу ещё на десять.
Он поднял голову и посмотрел в окно. Анна плотно задёрнула шторы, уходя, так что Амброз подошёл, взялся за край тяжёлой бархатной шторы — и понял, что пальцы не прошли насквозь. Бархат был плотный и пыльный, с потёртым ворсом, и Амброз чувствовал его всей ладонью. Он потянул, и штора, шурша кольцами по карнизу, отъехала на добрый фут.
За окном лежал Мельничный ряд. Чёрная мокрая улица без единого огонька. Хотя нет, один огонёк всё-таки был: в самом конце ряда, в домике Эдит Мэйхью светилось окно. Амброз смотрел на него, держа штору в руке, и боялся её отпустить.
Сначала свеча. Потом ре-диез, три клавиши, четыре ноты, а теперь вот штора. Что будет завтра? Перо? Он поднимет перо и сам допишет сонату, и Летиции больше не придётся спускаться по ночам, держась за перила, и останавливаться на площадке...
За спиной у него тихо скрипнула половица.
Амброз обернулся. В дверях гостиной в ночной кофте стояла Анна с огарком в руке. Она смотрела не на него, его она видеть не могла, а на штору, которая висела отдёрнутой, и на крышку рояля, где в свете огарка темнели в пыли четыре новые ноты. Воск капал ей на пальцы.
— Мистер Эшби? — прошептала она.
Амброз не ответил. И не знал, услышит ли она, если ответить.
Анна шагнула в гостиную, потом ещё, и остановилась у рояля, глядя на ноты.
— Мистер Эшби, если вы правда тут... — Голос у неё сорвался, и она начала снова, ещё тише. — Если вы правда тут, сэр, вы не играйте больше по ночам. Пожалуйста. Доктор сказал, если рояль будет играть, её увезут. Он сказал, мистер Сайлас сам приедет и увезёт. А там... — Она прижала свободную руку ко рту, будто испугалась собственных слов, и договорила сквозь пальцы: — Там мисс Агата, сэр. Мама её видела, когда носила туда бельё. Она теперь никого, совсем никого не узнаёт.
Она постояла ещё мгновение, глядя на ноты, потом наклонилась над крышкой рояля, вытянула шею, будто хотела запомнить, как они выглядят, и быстро, не оглядываясь, вышла. Амброз слышал, как она поднимается по лестнице к себе, на чердак, через ступеньку, и как наверху глухо закрывается её дверь.
Он отпустил штору. Та качнулась, кольца звякнули по карнизу, и звук прошёл по пустой гостиной так же, как прошлой ночью аккорд.
На крышке рояля, в пыли, рядом с его четырьмя нотами, остался отпечаток маленькой узкой ладони — Анна, наклоняясь, оперлась о крышку.
***
Это мой подарок вам к Хэллоуину: длинная история о призраке, любви и одной западающей клавише. Читать при свече)
Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.
🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне