Чернильный лес

Ферма Хофснес стояла последней перед песками: дом, сарай, трактор и собака. Дальше до самого мыса не было ничего, кроме чёрного песка и воды, которая два раза в сутки уходила и два раза приходила. Марек заглушил мотор. В тишине стало слышно, как дождь молотит по крыше Дачи сплошным потоком.

Из сарая вышел человек лет семидесяти в оранжевой куртке. Коренастый, с лицом, обветренным до цвета сарая. Собака вышла за ним и села рядом. Человек посмотрел на машину, на номера прокатной конторы, на Марека — и уже открыл рот, чтобы сказать «нет», но увидел Анику. Точнее, сычика у неё на плече.

Рот закрылся.

— Ты внучка Сигрун, — сказал он, когда Аника подошла ближе. — Да. — Хёрдур. — Он не подал руки, только кивнул. — Я возил её сорок лет. До меня отец возил. Она приезжала в сентябре, я запрягал телегу, и мы ехали. Я ни о чём никогда не спрашивал. — Почему? — Потому что у неё был такой вид. — Хёрдур покосился на небо. — А у тебя его нет. — Какой у меня есть? — попыталась улыбнуться Аника.

Старик фыркнул и наклонился, чтобы почесать собаку.

— У тебя вид, что ты приехала не вовремя. Полчаса туда, полчаса на мысу, полчаса обратно. В восемь пойдёт вода, а с водой ветер. Оранжевое предупреждение. — Я знаю про предупреждение. — Тогда ты знаешь, что я не поеду.

Сычик у Аники на плече открыл оба глаза. Собака Хёрдура посмотрела на сычика и тоненько заскулила, положив морду на лапы. Хёрдур фыркнул ещё раз.

— Ладно, — сказал он. — В семь. Наденете что есть, а сверху ещё и то, что дам. Здесь два раза в день суша, а между ними уже как повезёт.

***

В половине седьмого на дорогу от первого шоссе выполз белый Лендкрузер с наклейкой прокатной конторы на заднем стекле — той же, что у Дачи. Марек увидел его первым и буркнул единственное польское слово, которое Аника знала по соцсетям.

Орнитолог вылез из машины сразу с сетью. Борода у него была мокрая, очки залиты дождём, но оранжевые дужки и здесь светились дорожными знаками.

— Йенс Кристенсен, — представился он всем сразу, включая собаку. — Я ехал за вами от Вика. Они сидят на столбах! Вы понимаете, что это значит? Они ждут вас. Сто… нет, больше. Я насчитал сто тридцать, потом бросил. — Он не поедет, — сказал Хёрдур, уже забравшись в трактор. — Я должен. — Йенс шагнул к машине. — Послушайте! Я окольцевал одиннадцать птиц. У каждой из одиннадцати — одно чужое перо. Не сорочье, не воронье, не совиное даже. Вообще не птичье! Одно я вынул, для анализа, а остальные не тронул. Я тридцать лет занимаюсь перьями, господь всемогущий, но такого пера просто нет.

Аника, уже сидевшая в кузове, повернула голову. Сильно повернула.

— Где перо? — Вот. — Йенс полез в нагрудный карман и вытащил пакетик, а из пакетика перо длиной в ладонь. Серое? Нет, даже не серое, скорее без цвета, будто в него забыли что-нибудь налить. По краю оно тихо шевелилось, хотя ветер дул в другую сторону.

Аника наклонилась и взяла перо. Оно легло в ладонь и перестало покачиваться.

— Отдайте, — жалобно попросил Йенс. — Нет.

Трактор взревел, а Хёрдур не обернулся. Йенс побежал следом, увяз по щиколотку и остался стоять в свете задних фонарей, с сетью, маленький и мокрый, а потом свет ушёл совсем, и он пропал.

Песок был чёрный, вода на нём чёрная, и небо тоже было чёрное, только чуть светлее там, где должен был быть мыс. Дождь перешёл в снег и снова в дождь. Фара у трактора была одна, и била она метров на десять; дальше начиналось ничто. На бортах телеги, по обе стороны, сидели совы. Аника не видела, как они садились. Просто в какой-то момент их стало восемь, и они сидели, повернувшись к ней спиной, а мордой наружу, в темноту.

— Держитесь, — сказал Хёрдур. — Протока будет.

Трактор нырнул носом. Вода ударила в борт телеги, плеснула через край, Марек ухватился за Анику, а Аника за перо во внутреннем кармане куртки. Мотор захлебнулся и взял снова. Трактор пошёл вверх, потом вниз, потом встал.

— Что? — крикнул Марек. — Глубже, чем утром! — Хёрдур дёрнул рычаг. Колёса провернулись вхолостую. — Вода уже идёт. Рано идёт, чёрт бы её взял. Нельзя было ехать. — Сколько? — Отсюда километр. Обратно — два.

Он снова дал газу. Трактор дёрнулся и не сдвинулся. В свете единственной фары было видно, как вода вокруг колёс стоит уже не лужей, а ровным тёмным течением с запада на восток.

Аника встала. Телега качнулась. Она посмотрела вперёд, в темноту, где по её и всеобщему разумению не было ничего, — и увидела. Песок. Протоку. Вторую протоку, широкую, но мелкую, чуть левее. Косу между ними, ещё сухую. Мыс — чёрную стену с одной белой точкой наверху. Она видела всё это так же ясно, как днём видела свои руки на терминале для банковских карточек. Она всегда так видела, просто никогда не смотрела туда, где по-настоящему темно.

— Левее, — сказала она. — Двадцать метров назад и левее. Там коса. — Там ничего нет! — Там коса. Сдай назад.

Хёрдур обернулся и смотрел на неё серьезно и зло секунды три. У Сигрун, надо думать, был такой же вид.

И он сдал назад.

Трактор вышел из протоки задом, накренился, выровнялся, Аника показывала рукой, потому что кричать было бесполезно, ветер уносил всё, и Хёрдур правил по её руке. Коса. Мелкая протока — вода по ступицу, не выше. Снова песок. Совы на бортах не шелохнулись ни разу. Через двенадцать минут фара упёрлась в подножие мыса.

— Тридцать минут даю, — сказал Хёрдур. — Не больше! Потом я уезжаю, с вами или без.

На мыс обычно поднимались по песчаному склону. Летом по нему идут туристы за тупиками, вверх и весело, всего минут десять. В ноябре, ночью, при двадцати пяти метрах в секунду, по нему ползут. Марек полз рядом. На каждом порыве он вжимался в песок, и Аника слышала, как он считает по-польски до десяти, а потом заново.

Наверху была короткая и жёсткая трава, а на ней маяк — белая коробка не выше человека. И ветер. Ветер здесь уже не дул, а стоял стеной, и в эту стену надо было упираться, чтобы сделать шаг.

— Я тут! — прокричал Марек ей в самое ухо и сел, привалившись к маяку. Достал термос. — Если что — кричи! Я всё равно не услышу, может быть, но ты кричи.

Аника кивнула. Сычик выбрался из-под воротника, сел ей на плечо и повернулся лицом к морю.

До края было шагов сорок.

Она шла, наклонившись вперёд, и с каждым шагом ветер становился громче, а потом вдруг стих. Аника подняла голову.

Она стояла на краю. Внизу, в семидесяти метрах, был океан — она не видела его, она его слышала. А над океанами, до самого горизонта, шли совы.

Шли они низко, над самой водой, во всю ширину, сколько хватало глаз, а глаз у неё сегодня хватало на километры. Белые, серые, рыжие, огромные и с кулак размером. Они не кричали. Они не махали крыльями, или так казалось. Они просто приближались, и от того, что двести, тысяча, пять тысяч птиц двигались в полной тишине, у Аники встали дыбом волосы под капюшоном и на руках.

Первая долетела и села на траву в трёх шагах. Та самая неясыть с вторничной вывески. Сложила крылья и вперилась в Анику взглядом.

Потом они начали садиться все.

Трава исчезла. Мыс от края до маяка стал живым, дышащим, в цветном ковре перьев; совы сидели плечо к плечу, на траве, на маяке, на Мареке, который замер с термосом в руке и старался дышать очень медленно. И все — все до одной — смотрели на неё.

Вот оно. То, чего не выдержала тётка Аусдис. То, от чего Аусдис сказала «не сюда». Тысяча глаз, и все на тебе.

Аника ждала, что ей станет страшно, но ей не стало.

Она набрала воздуху. Ну же, два слова! Их сказала Аусдис, и Тордис, и Халла, и Гудни по колено в пепле, и амма как минимум шестьдесят раз. Два слова, и они развернутся, и завтра на Лёйгавегюр будут только чайки, и Йенс напишет про аномалию, и всё кончится.

Неясыть у её ног наклонила голову набок. Аника обнаружила, что тоже наклонила.

И она подумала — не словами, а даже быстрее слов, — что за тысячу лет в этой истории никто ни разу не задал совам вопрос. Все только отвечали.

— Чего вы хотите? — спросила она вслух.

Неясыть подняла крыло. Из-под крыла выпало серое перо без цвета.

Потом перо выпало у сипухи рядом. У филина на маяке. У белой совы на колене Марека. Тысяча перьев — с каждой птицы по одному — оторвались разом, и ветер, который здесь никогда не стихал, не унёс их в море. Они летели к ней. Во внутреннем кармане что-то дёрнулось — перо из пакетика Йенса рвалось наружу, к своим. Аника вытащила его и разжала пальцы. Перо ушло в общий поток. Перья ложились на джинсы, на плечи, на капюшон, цеплялись за куртку и цеплялись друг за друга, край к краю, стержень к стержню, и она вдруг поняла, что держит в руках не перья.

Она держала шкуру.

Хамр. Лёгкую, серую и горячую изнутри. Совершенно целую, без единого огреха, поглотившую все перья.

Аника стояла, держала её и всё, что Гвюдрун рассказала на жёлтой кухне, пересобралось у неё в голове самостоятельно и по-другому.

Совы никогда не летели за женщинами — они летели с ношей. Женщину сожгли в Хордаланде за то, что однажды ночью её увидели такой, какой она была на самом деле, и Аусдис, которая стояла у того костра и всё видела, в ту же ночь сняла собственную шкуру, оставила её на берегу и взошла на корабль Хьёрлейва в одном платье, без сундука, потому что решила: больше никогда. Но сова не умеет ни бросить то, что принадлежит своим, ни взять это себе; сове остаётся только нести. И они подобрали шкуру с берега, разобрали её по перу, чтобы хватило на всех, и понесли через море вслед за той, кому она принадлежала, — а на мысу им сказали «не сюда», и они развернулись, и через год принесли снова, и через сто лет, и через тысячу, и приносили бы ещё тысячу, потому что отдать было некому, а бросить нельзя.

«Не сюда» защищало не от людей. Оно защищало от себя.

— Аника! — Марек. Он всё-таки кричал и показывал на склон.

По склону, на четвереньках, в снегу и песке, лез Йенс Кристенсен. Без сети. Очки он тоже потерял где-то в протоке, и теперь лез вслепую на голос ветра.

Совы повернули к нему тысячу голов.

— Не надо! — крикнула Аника.

Она не знала, кому кричит. Йенсу — не лезть? Совам — не трогать? Себе?

Йенс выполз на мыс и встал. Огляделся — ничего не видя, мокрый, жалкий, с бородой сосульками. Потом посмотрел туда, где она стояла, и — она поняла это по лицу — увидел даже не её, а серый плащ в её руках.

— Не надевайте, — сказал он. Голос был совсем не тот, что у сарая. — Пожалуйста. Мы ничего не знаем! Мы ничего про это не знаем. Мы ничего про это... — Йенс, — оборвала его Аника. — Вы ведь всё равно напишете «аномалия».

Йенс открыл было рот, но порыв ветра налетел на него, и он беспомощно кивнул и опустил руки. Мокрый и практически слепой ученый, в двух шагах от тысяч зрячих сов.

Аника развернула шкуру. Ветер тут же рванул её из рук, но она удержала ткань за края и накинула на плечи, прямо поверх куртки Хёрдура. Шкура сошлась у горла сама. Секунды две не происходило ничего, и Аника успела подумать «ну вот».

Потом Марек говорил, что это заняло секунду.

Аника знала, что дольше: ей хватило времени понять, что ветер, оказывается, не стена, а лестница, и по ней можно идти вверх, вверх, до тех пор, пока мыс не станет чёрной точкой с белой точкой на ней, а за ним — весь южный берег, ферма Хофснес с одним окном, ледник, лежащий белым зверем на полстраны, и далеко на западе, за горами, — Рейкьявик, желтый от фонарей, город, где на Лёйгавегюр сейчас не было ни одной совы. Все были здесь.

Она видела всё. И — это была вторая вещь, которую она поняла в воздухе, — её тоже было видно. С фермы, с дороги, из редких машин на Первом; Йенс внизу стоял, задрав слепое лицо к небу, и всё равно смотрел. Тётку в Хордаланде за это назвали ведьмой и сожгли, и она ничего не могла с этим сделать — ни с мужчинами, которые пришли, ни с соседками, которые говорили. Аусдис тоже не могла. И Тордис, и Халла, и Гудни по колено в пепле. А Аника могла.

Она жила в мире, где на «ведьму» отвечают, где слухам не дают дойти до костра, где женщина с тысячей сов за спиной — это не приговор, а сила. Пусть смотрят! Она в это верила и висела над мысом, пока не поверила окончательно.

Аника вернулась к маяку и сняла шкуру. Это оказалось просто, как снять свитер. Шкура сложилась в руках пополам, и ещё пополам, и ещё, пока не стала размером с шарф, и Аника убрала её за пазуху.

Марек стоял рядом. Он ничего не спросил и протянул ей термос.

— Двадцать пять минут, — сказал он. — Он уедет.

Совы сидели и ждали. Неясыть у края смотрела всё так же наклонив голову, не отрываясь.

Аника посмотрела на волны. Ей полагалось сказать два слова. Или другие два? Или что-нибудь.

Она не сказала ничего, просто повернулась и пошла к склону.

Совы беззвучно поднялись за ней все разом и пошли следом над самой травой, так что Йенс сел в снег и закрыл голову руками, а трактор внизу вспыхнул единственной фарой, потому что Хёрдур увидел, как с мыса спускается туча, и испугался.

— Ну что теперь? — крикнул Хёрдур, когда они забрались на трактор. — Едем! — А эти? — Эти с нами.

Хёрдур посмотрел на неё. У Сигрун такого вида не бывало за все шестьдесят лет, что он её знал. Старик вжал педаль.

***

В декабре Институт естествознания внёс в список птиц Исландии девять новых видов, из них два гнездящихся. Статья Йенса Кристенсена вышла в январе. В аннотации говорилось про беспрецедентную инвазию, вероятно вызванную атмосферной аномалией над Северной Атлантикой. В благодарностях стояло одно имя без фамилии.

Страницу в «Википедии» Марек поправил сам. Ему откатили правку, он поправил снова, приложил статью Йенса, и правка устояла. В таблице у него появился пятый столбец. Хотя что в нём, он никому не показывал, кроме жены.

Кот Гвюдрун начал выходить из-под ванны.

В магазине «Lopi & Lakkrís» на Лёйгавегюр всё было как всегда: свитера, мыло в войлоке, чай из тимьяна. Под прилавком, в коробке между свитерами XS и S, лежал сложенный серый шарф, и Гвюдрун, доставая сдачу, никогда его не касалась. Табличку «Совы не продаются» с двери не сняли, поскольку об этом спрашивали по-прежнему.

В четыре темнело. В четыре Аника надевала куртку, говорила Гвюдрун «до завтра» и выходила. Совы на фонарях провожали её до угла, но не дальше: дальше стоял Марек с пакетом из «Бонуса», и это была не их территория.

На банке с лакрицей в витрине сидел сычик. Пара из Огайо — та же, они прилетели за сиянием ещё раз, — долго стояла у витрины.

— Он настоящий? — спросила женщина. — Настоящий. — В Исландии же нет сов. — Есть, — сказала Аника. — С октября прошлого года. — А продаётся?

Сычик закрыл один глаз.

— Нет, — сказала Аника. — Он считается.

***

Рассказ в трёх главах. Первая здесь. Вторая здесь.

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне