Чернильный лес

В пятницу, одиннадцатого декабря, Рита пришла на работу с рюкзаком, который весил вдвое больше обычного. В нём лежали: термос с чаем, три бутерброда с сыром, плитка «Алёнки», налобный фонарик, купленный накануне в хозяйственном на Гороховой, пауэрбанк, шерстяные носки, сложенный вчетверо плед, тетрадь с котом в очках и, на всякий случай, пакетик соли — Рита и сама не могла бы объяснить, зачем он ей понадобился, но каждый русский человек знает, что соль помогает от нечисти, а статуи, если подумать, тоже были в некотором роде нечистью.

Ночью она почти не спала. Утром, разглядывая чёлку и тёмные тени под глазами в зеркало над раковиной, она несколько раз сказала себе вслух, что это очень, очень глупая затея, что её могут уволить, что Курочкин и без того смотрит на неё с подозрением и что ни один нормальный человек не станет прятаться в музее ради статуй, которые, скорее всего, никуда не ходят. Затем она почистила зубы, взяла рюкзак и поехала на Мойку.

Нина Аркадьевна, как и всегда, ждала у двери. Она скользнула взглядом по раздутому рюкзаку, но ничего не сказала. Зато весь день была необычно молчалива: вязала, смотрела в окно, два раза выходила в коридор звонить кому-то по старому кнопочному телефону и возвращалась с вытянутыми в нитку губами.

Зима стояла как вчера. В жаровне лежало семь углей.

План у Риты был простой. Весь четверг, свой законный выходной, она думала, где бы спрятаться, и в конце концов вспомнила о хорах.

Над танцевальным залом Кирилловского дома, на высоте второго света, тянулась узкая галерея с балюстрадой, где при графьях сидели музыканты. На хоры вела крутая винтовая лестница из служебного коридора, и дверь на эту лестницу никто не опечатывал по той простой причине, что ключ от неё потеряли ещё при Брежневе, а новый так и не заказали. Сама дверь была заперта, но запиралась она изнутри, на щеколду, и Рита ещё весной заметила, что щеколда сломана. Служебный коридор тянулся вдоль всего второго этажа, а одним концом выходил прямо к галерее Времён года, шагах в десяти от двери. Если встать на нижней ступеньке винтовой лестницы и приоткрыть дверь, можно было увидеть и дверь галереи, и стекло в её верхней половине.

В шесть часов Рита помогла Нине Аркадьевне опустить шторы, дождалась, пока та опечатает дверь, вместе с ней спустилась в служебный гардероб и вместе с ней расписалась в журнале у охранника. В эту ночь дежурил не Валерий Павлович, а его сменщик Артём, который сидел на пульте, закинув ноги на табуретку, и смотрел видео про белых медведей. На Риту и Нину Аркадьевну он даже глаз не поднял глаз. Нина Аркадьевна попрощалась у выхода, раскрыла над головой клетчатый зонт — шла бумажная снеговая каша — и пошла к Поцелуеву мосту. Рита постояла на крыльце, досчитала до ста пятидесяти, а затем вернулась, сказав Артёму «Забыла перчатки». Тот, не отрываясь от медведей, ответил «Угу».

Рита, теребя перчатку в кармане, через служебную лестницу поднялась обратно на второй этаж.

***

Первые пять часов прошли легче, чем Рита ожидала. Она устроилась на третьей ступеньке винтовой лестницы, расстелив плед, прислонилась спиной к холодной стене, съела бутерброд и выпила чаю. Внизу, в служебном коридоре, горела одна дежурная лампа. Из танцевального зала, который был у неё над головой и левее, не доносилось ни звука. Иногда где-то в глубине дома начинали стучать трубы, и тогда казалось, что кто-то идёт по этажу, тяжело переставляя ноги. Иногда с набережной долетал шум проезжающей машины. Один раз совсем близко, за стеной, раздался странный сухой треск, и Рита, затаив дыхание, минут десять ждала продолжения, пока не сообразила, что это паркет, которому так старались не вредить с помощью тапочек.

Без пяти одиннадцать по коридору прошёл Артём. Он шёл быстро, светя перед собой фонариком и что-то бормоча в беспроводной наушник, мельком посветил на дверь галереи, на печать, на двери библиотеки и голубой гостиной и, не останавливаясь, утопал вниз. У Риты заныли лопатки, так сильно она вжалась в стену, но шаги уже затихали. Хлопнула дверь, и всё окончательно замолчала.

После одиннадцати время пошло медленнее. Рита пересчитала ступеньки винтовой лестницы (двадцать три), заклёпки на перилах (сорок шесть) и квадраты на собственном пледе (сто двенадцать, если считать неполные). Съела второй бутерброд. Надела шерстяные носки. В половине первого, чтобы не уснуть, она открыла тетрадь и при свете налобного фонарика, который положила рядом, — на лбу он сиял маяком — перечитала всё, что записала с мая.

Записей набралось на тридцать семь страниц. Рита листала их, разглядывая собственный почерк, который от месяца к месяцу становился всё мельче и торопливее, и вдруг заметила то, на что раньше не обращала внимания: следы на статуях появлялись не каждое утро. Песок, соль, пыльца, вода — всё это бывало только по субботам, средам и вторникам, в пятничные утра статуи всегда стояли чистыми. Значит, по ночам с четверга на пятницу они не выходили вовсе? Или выходили, но не на улицу? Или в четверговые ночи им что-то мешало? Кто-то..?

Рита записала на полях: «Четверг???» — и подчеркнула. Сегодня была ночь с пятницы на субботу.

В час она доела «Алёнку». В два поняла, что больше не чувствует пальцев на ногах, несмотря на шерстяные носки, и что совершенно напрасно не послушала Нину Аркадьевну насчёт калош. Хотя калоши, положа руку на сердце, здесь бы не помогли. В половине третьего её начало клонить в сон. Она сидела, обхватив колени руками, уткнувшись в них острым подбородком, и смотрела сквозь щель приоткрытой двери на тусклое стекло галереи, в котором отражалась дежурная лампа. Ей казалось, что она смотрит на это стекло всю жизнь, что ничего на свете, кроме этого стекла, никогда не было, и что сейчас она закроет глаза совсем ненадолго, на одну минуту…

За дверью галереи щёлкнул замок.

Рита вскинула голову. Сердце у неё колотилось так, что отдавало в ушах. На экране телефона, который она держала под правой рукой, светились цифры 2:47.

***

Дверь галереи открывается.

Медленно, совсем скрипа — Рита и не знала, что эта дверь умеет открываться настолько бесшумно. В щели показывается белая рука, за ней плечо в мраморных складках, и вот в коридор выходит Лето. Она наклоняется к косяку, двумя пальцами поддевает суровую нитку там, где та продета в железное ушко, и аккуратно, словно снимая с крючка бельевую верёвку, снимает её вместе с узлом и пластилином. Печать остаётся целой. Лето вешает её на дверную ручку, отступает в сторону и придерживает дверь.

За ней выходит Осень. Гроздь у неё на плече покачивается, и в тусклом свете ночной лампы мраморные ягоды кажутся рыжими. Потом Весна — маленькая, лёгкая, с корзинкой в руках. Она выскальзывает в коридор почти бегом, оглядывается и беззвучно смеётся, растягивая уголки губ наверх. Двигаются они плавно, но не совсем по-человечески: в том, как они ставят ногу и переносят вес, есть что-то тяжёлое и осторожное, точно каждая несёт на голове кувшин с водой. Складки одежды при ходьбе почти не колышутся, ступни, касаясь паркета, издают тихий шершавый звук.

Дверь галереи остаётся открытой. Четвёртой никто не выходит. Сквозь проём Рита видит постамент, на котором белеет закутанная в плащ неподвижная фигура, протягивающая руки к жаровне.

Лето отпускает дверь. Все три сестры поворачиваются и смотрят на винтовую лестницу.

— Не прячьтесь, сударыня, — говорит Лето. Голос у неё низкий и глуховатый, и каждое слово она выговаривает до последней буквы. — Мы слышим, как вы дышите, с семи часов.

Рита потом так и не смогла вспомнить, как встала, как открыла дверь, как вышла в коридор. Помнила только, что фонарик, водружённый на лоб, горел, и Весна, сощурившись, подняла руку к глазам.

— Ой, выключи, а? — попросила она. — Слепит капец!

Рита выключила фонарик.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга в полутёмном коридоре: три мраморные девушки ростом выше Риты на голову и Рита в шерстяных носках, с пледом на плечах, ботинками и тетрадью в руке. Пахло холодным камнем, пылью и чем-то ещё, чего Рита не могла сразу опознать. Потом поняла: пахло речной водой. Не водопроводной, а тиной, илом и мокрым гранитом.

— Здравствуйте, — сказала Рита.

Голос её прозвучал пусть и хрипло, но очень громко. Осень чуть приподняла бровь.

— Пункт одиннадцатый, — заметила она сухо. — «Смотритель не вступает в разговоры с экспонатами». Нарушение, голубушка, нарушение. — Оставь её, — сказала Лето. — Она для того и пришла. — Я знаю, для чего она пришла. — Осень улыбнулась углом рта, той самой улыбкой, которую Рита девять месяцев видела с постамента, и от этой знакомой мраморной улыбки на живом лице у Риты закружилась голова. — Я просто напоминаю. Перед вами, обратите внимание, первая за тридцать с лишним лет смотрительница, нарушившая пункт одиннадцатый. Предыдущей была Нина Аркадьевна Ветлугина в девяносто четвертом. — Нина Аркадьевна? — переспросила Рита. — Потом, — сказала Лето. — Всё потом. У нас мало времени, а дорога неблизкая. Вы пойдёте с нами, сударыня? — Куда? — На реку, — ответила Весна, как будто это само собой разумелось. — Мы каждую ночь ходим на реку. Ну, почти каждую. Пойдём, а? Ты же всё равно не спишь.

Рита посмотрела на открытую дверь галереи, на белую неподвижную фигуру в глубине зала, на печать, висевшую на дверной ручке, на свои шерстяные носки — и кивнула.

***

Они спустились по служебной лестнице, той же, по которой Рита поднималась вечером, и вышли во двор через дверь галерейного крыла. Дверь была заперта на засов, но Лето отодвинула его одним движением. Двор был весь белый, совершенно нетронутый. Мокрый снег, валивший вечером, к ночи подмёрз, и теперь он блестел на брусчатке тонкой хрустящей коркой. Фонарь над аркой горел жёлтым светом. В окне швейцарской мерцал голубоватый отсвет телефона: Артём не спал, но и во двор не смотрел.

Рита успела натянуть ботинки поверх шерстяных носков и сейчас шла позади сестёр, проваливаясь в снег, а впереди неё на снежной корке оставались узкие босые следы с отчётливыми отпечатками пальцев. Рита посмотрела на них и вспомнила белые разводы на мраморных ступнях, которые Нина Аркадьевна второго декабря стёрла кисточкой.

— Вам не холодно? — спросила она. — Нам всегда холодно, сударыня, — ответила Лето, не оборачиваясь. — Мы всё-таки мраморные. Но прежде было теплее.

Под аркой они остановились. Лето выглянула на набережную, посмотрела налево, направо — набережная была необыкновенно пуста — и только тогда вышла. Сёстры перешли через проезжую часть и, ступая по снегу так же неторопливо и осторожно, двинулись вдоль чугунной решётки к Поцелуеву мосту. Река под мостом стояла чёрная, не замёрзшая, с белой оторочкой льда у гранитных стен. На середине моста все три остановились, положили руки на перила и стали смотреть на воду.

Рита встала рядом. Долго никто не говорил. Мимо, по Мойке, медленно проплыла льдина с застрявшей в ней пластиковой бутылкой, и Весна проводила её глазами.

— Нам без воды нельзя, — сказала наконец Лето. — Мы венецианки. Нас высекли из каррарского мрамора в мастерской на Джудекке, а сюда привезли морем, и двести пятьдесят лет подряд нам снится вода. Когда в доме все засыпают, мы выходим на реку. Ненадолго, только посмотреть. — Каждую ночь? — Кроме четверговой, — вставила Осень. — По четвергам в доме ночует Нина Аркадьевна. — Она помолчала, глядя на воду. — Вернее, ночевала. Последние тридцать лет. — Нина Аркадьевна ночует в музее? — Ночевала, — повторила Осень. — В кабинете хранителя, на диване. Директор разрешил, когда у неё в квартире обвалился в девяносто пятом потолок. Потолок давно починили, а она всё равно оставалась. Говорила, что так спокойнее. С ней нам выходить не полагается. — Осень поправила гроздь на плече. — А в этом месяце она не ночует ни разу. Обратите внимание.

Рита вспомнила свою пометку на полях: «Четверг???» — и почувствовала, как под ногами у неё медленно движется мост.

— Расскажите про Зиму, — сказала она.

***

Рассказывала Лето. Весна иногда перебивала, а Осень молчала, глядя на воду, и только раз или два поправила сестру, называя точный час или число.

Зима была старшей. Она всегда шла последней, потому что её плащ был тяжелее их хитонов и ступала она медленнее. Она меньше всех говорила и больше всех знала: помнила мастерскую на Джудекке, помнила корабль, помнила, как их распаковывали в этом самом доме при графе Иване и как граф, увидев её, сказал по-французски «quelle tristesse!» — «какая печаль». И жаровня под её руками была не просто бронзовой, в ней тлели угли, которых никто, кроме сестёр, не видел, и эти угли грели всех четверых.

— Прежде было тепло, — качнула головой Лето. — Теперь мы стынем. И с каждой ночью всё больше.

В ночь на второе декабря они, как обычно, вышли в 2:47 и, как обычно, пошли на реку. Шёл первый снег, Весна, дурачась и кружась, ловила снежинки ртом. Вернулись они около половины шестого, раньше обычного, потому что Зима замёрзла и захотела домой.

Во дворе в мастерской горел свет.

— Это бывает, — сказала Лето. — Реставраторы иногда работают по ночам. Мы проходим мимо, они нас не видят. Мы прошли, а зим... а отстала. — Её позвали, — сказала Весна. Голос у неё стал высоким, практически детским. — Из мастерской. Дверь была открыта, и кто-то её позвал. Не по-русски. а по-нашему, по-венециански! «Inverno», — позвал, — «Inverno, anema mia, vien qua». Так её мастер звал, Морацци. Больше никто никогда не звал...

— Мы кричали ей, — тихо сказала Лето. — А тут ворота загудели, приехала машина. — Пять сорок, — уточнила Осень. — Нам в такую минуту нельзя быть снаружи, сударыня. Когда в дом входит человек с улицы, нам положено стоять на своих местах. Кто не успел — застывает там, где стоит, и стоит до следующей ночи. Мы побежали, Зима не успела. Она была уже в дверях мастерской. — А когда мы поднялись, — сказала Весна, — у неё на постаменте уже стояла эта.

Все три одновременно повернули головы в сторону Мойки, туда, где за жёлтым фасадом Кирилловского дома, в тёмной галерее на гранитном постаменте стояла закутанная в плащ фигура.

— Она не Зима, — сказала Лето. — Она похожа. Она очень похожа, и никто из людей не замечает разницы. Но внутри у неё ничего нет. Она не дышит, не слышит, она не думает. Жаровня её холодна. Пока она стоит на постаменте, Зима не может вернуться на своё место, даже если сумеет прийти. А ушла Зима далеко. Мы её... не слышим.

Рита сжала тетрадь так, что картонная обложка согнулась.

— Вы видели, кто её позвал? — Нет. Мы слышали молодой голос. И ещё… — Весна запнулась. — Он свистел. Когда мы бежали к двери, он стоял в мастерской и свистел. Нашу музыку. Венецианскую! Её играли, когда нас ещё лепили из глины, у Морацци в мастерской все её знали. Скрипки, быстро-быстро.

У Риты перехватило дыхание. Потом она вспомнила, что в декабре «Времена года» Вивальди свистит полгорода, что их крутят в каждом торговом центре между «Last Christmas» и «Jingle Bells» и что это, в конце концов, одна из самых заезженных мелодий на свете.

— Он говорил что-нибудь ещё? — Он сказал ей, — медленно проговорила Осень, — я слышала, как он сказал: «Не бойся, вы скоро опять будете вместе. Все четыре».

На мосту стало очень тихо. Внизу, у гранитной стенки, с тихим шорохом сомкнулись две льдины.

— Почему вы просите меня? — спросила Рита. — Почему не Нину Аркадьевну? — Нина дала слово, — сказала Лето. — Кому?

Лето не ответила. Вместо неё ответила Весна:

— Ты смотришь, — сказала она просто. — Ты одна смотришь. Люди приходят, щёлкают телефоном и уходят. Нина вяжет. А ты восемь часов смотришь и цветочки у меня в корзинке считаешь. Мы видели! И тетрадку твою видели, с котом. Кот, кстати, топ.

Рита неожиданно для себя засмеялась. Весна засмеялась тоже, беззвучно, запрокинув мраморную голову, и снежинки, падавшие ей на лицо, не таяли.

— С первого января в зале поставят камеры, — сказала Рита, когда они замолчали. — С датчиками движения. Вы знаете?

— Знаем, — ответила Лето. — Слышали. Нам будет нельзя выходить. А если нельзя выходить, Зиму нам не вернуть никогда. — Она посмотрела на Риту сверху вниз, и в мраморных глазах без зрачков Рите почудился отсвет фонаря. — Найдите её, сударыня. Покорнейше вас просим. Вы ходите днём, вы можете спрашивать, читать бумаги, вы можете ездить. А мы можем только смотреть на воду. — И считать время до двух сорока семи, — добавила Осень. — Я попробую, — сказала Рита. — Попробуете? — Осень приподняла бровь. — Я найду, — сказала Рита.

***

Обратно шли быстрее. Небо над Мойкой было по-прежнему чёрное, до рассвета было ещё далеко, но Лето торопилась, и Рита понимала почему: в семь приходили уборщицы. Во дворе Лето задвинула за ними засов. На служебной лестнице Весна взяла Риту за руку — пальцы у неё были холодные и твёрдые, и мелкие песчинки пересыпались ей в ладонь, — и так, держась за руки, поднялись на второй этаж.

У двери галереи Лето остановилась, пропустила сестёр вперёд и, прежде чем войти самой, обернулась.

— Он придёт за следующей, — сказала она. — Если хочет всех четырёх, придёт непременно. И скоро, ведь ему тоже нужно успеть до первого числа. — За которой? — спросила Рита. — За мной, наверное, — отозвалась из темноты Осень. — У меня тяжёлые грозди. Теперь я хожу последней.

Лето вошла в галерею и прикрыла дверь. Рита слышала шершавый звук мраморных ступней по паркету, а потом только тишину. Потом щёлкнул замок. Она приблизила лицо к стеклу и смотрела, как Лето, поднявшись на постамент, опирается на сноп и поворачивает голову к окну, как Весна прижимает к груди корзинку и, прежде чем замереть, быстро, едва заметно подмигивает ей. Потом все трое стали неподвижны.

Печать легко качнулась на дверной ручке.

Рита смотрела на неё, не понимая, что теперь делать. Войти и повесить её обратно она не могла, замок был заперт изнутри. Но тут за дверью снова послышался шорох, ручка чуть дрогнула, и нитка с узлом и пластилином соскользнула с ручки и сама собой легла в железное ушко на косяке. Оттиск «07» на пластилине оказался ровно на своём месте.

Рита вернулась на винтовую лестницу, закуталась в плед и до утра больше не сомкнула глаз.

***

В восемь часов по коридору мелкими аккуратными шагами прошла Нина Аркадьевна. Рита, к тому времени спустившаяся вниз и сидевшая на ступеньке с термосом в руках, не успела спрятаться.

Нина Аркадьевна остановилась перед дверью винтовой лестницы. Посмотрела на плед, на шерстяные носки, торчавшие из расшнурованных ботинок, на тетрадь с котом, на торчащую ленту налобного фонарика. Потом посмотрела в сторону галереи, на печать.

— Доброе утро, деточка, — сказала она. — Калоши, я вижу, вы так и не купили.

Рита открыла было рот, но Нина Аркадьевна уже отвернулась и, доставая из сумки маленькие ножницы на шнурке, пошла к двери.

— Чаю хотите? — спросила она, не оборачиваясь. — У меня свой, с чабрецом и малиной. А ваш, я думаю, давно остыл.

***

📖 Глава 1. Зона четырнадцать 📖 Глава 2. Тетрадь наблюдений

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне