Чернильный лес

Два дня Марго провела в Сент-Омере, и Ник не знал, что она там делала. Вернулась она в воскресенье к вечеру с телефоном.

Телефон был её собственный, старый, с трещиной через весь экран, и он не работал: зарядки у неё не было с тех пор, как отец распахнул дверь сарая. Марго повертела его в руке и протянула Нику экраном вперёд.

— Смотри. Я стою на бечевнике. Вот здесь, у поворота, где ольха. Темно. Бежит человек, в ушах музыка. Я выхожу ему навстречу и говорю: «Простите, у вас нет фонарика? Телефон сел, я не вижу тропы». — Он останавливается. — Он вынимает наушник. — Она вынула из уха воображаемый наушник. — Чтобы услышать, что я говорю. Он ведь не знает, что я говорю, может, мне плохо. Он останавливается, и тут ты играешь.

Ник смотрел на трещину на экране.

— А ты? — А я говорю: «Спасибо, там короче». — Марго показала подбородком на ольховник. — И он к тебе идёт.

***

Первый бегун появился в понедельник, в четверть восьмого, в жилете со светоотражающей полосой.

Ник стоял в ольховнике в двадцати шагах от поворота и видел, как полоса подпрыгивает вдоль канала. Марго вышла на тропу. Она держала телефон перед собой экраном вверх, и когда полоса поравнялась с ней, сказала что-то — этого Ник не расслышал. Бегун остановился. Рука поднялась к уху.

Ник негромко заиграл гавот — тот самый, что взял голландца. Бегун стоял с одним наушником в кулаке и белым проводком, свисающим до пояса, и голова его медленно поворачивалась к ольховнику. Марго что-то сказала и показала на ольху. Бегун сонно кивнул и пошёл к ольхе, освещая себе дорогу телефоном.

С фонарём! Чёрт. Ник заиграл ещё тише. Фонарь — это плохо, с фонарём смотрят под ноги, с фонарём не сходят с тропы...

Но бегун с тропы сошёл. Пятно света запрыгало по кочкам, потом по воде, и Ник понял, что света тот уже не видит: идёт на звук, а телефон просто держит в руке. На середине трясины пятно ушло вниз и погасло.

Ник опустил смычок. Дальше было то же, что всегда.

Марго стояла на бечевнике и смотрела. Она не отвернулась ни разу — ни когда бегун закричал, ни когда перестал. Когда по трясине прошли пузыри, она убрала телефон в карман и через ольховник пришла к Нику.

— Тысяча четыреста шестнадцать, — сказала она.

Она стояла у поворота каждый вечер, с семи до девяти, в куртке и с мёртвым телефоном.

В среду по бечевнику шла женщина с палками для скандинавской ходьбы и с фонарём на лбу — лет шестидесяти, в розовой ветровке. Палки стучали по гравию в такт. Марго вышла навстречу и сказала своё про телефон. Женщина остановилась и посветила ей в лицо.

— Деточка, тебе плохо? — Ник слышал её отсюда: голос был громкий, учительский. — Куда тебе? В Клермаре? Пойдём, я провожу, мне по пути.

На «провожу» Марго, похоже, не рассчитывала. Женщина взяла её под локоть, и они пошли по тропе вдвоём, к повороту. Он поднял скрипку и не заиграл. Если он заиграет, пойдут обе. Марго не рвётся, Марго не утонет, но...

— Там короче, — сказала Марго у ольхи и резко высвободила локоть. — Где? Там же болото! — Там тропа. Я по ней хожу.

И Ник заиграл.

Женщина замолчала на полуслове. Фонарь на её лбу повернулся к ольховнику и замер. Она стояла с открытым ртом, и палки висели у неё на запястьях на петлях. Потом она сказала тихое удивлённое «ой» и пошла. Марго осталась на тропе.

Пятно света уходило через кочки, за пятном — розовая ветровка и палки. Палки она так и не сняла, и они волочились за ней по воде. У края трясины пятно качнулось, ушло вниз на полметра и остановилось: женщина провалилась по пояс и стояла. Фонарь светил вверх, в ольху, потом вбок, потом заметался.

Когда он погас, Марго уже сидела на корточках у канала и мыла руки.

— Тысяча четыреста семнадцать, — сказала она, поднимаясь.

В четверг пришли двое.

Парень и девушка в одинаковых синих куртках шли медленно, обнявшись, и наушники у них были одни на двоих — по одному в ухе у каждого. Марго вышла на тропу. Парень вынул свой наушник, девушка — свой. Ник заиграл.

Парень повернулся к ольховнику, но девушка вздрогнула и потянула его за рукав.

— Томас, пойдём. Мне не нравится! — Дай две минуты. Ты слышишь? Послушай. — Томас!

Парень взял её за руку и повёл. Девушка упиралась. Она упиралась до самой воды, а потом перестала, потому что наконец услышала. Лицо у неё разгладилось. Дальше они шли вместе, за руку, и провалились рядом, и рвались рядом, и парень до последнего держал её ладонь над водой и под ней.

Впервые за четыреста лет он взял двоих одной музыкой. Он не знал, что так тоже можно.

Марго стояла на тропе, пока не кончилось. Потом пришла в ольховник.

— Она не хотела, — сказала Марго. — Она пошла. — Её вели! — Она пошла, — повторил Ник. — Ногами. Меня не касается, кто вёл.

Марго посмотрела на него, а потом всё-таки сказала:

— Тысяча четыреста девятнадцать.

***

Два дня после этого не было никого. Марго сидела на пороге хижины и чистила капусту, когда вдруг сказала:

— Двенадцать евро, Ты спрашивал. Это два багета и пачка сигарет. Или час в лодке у Леруа. — Тогда это мало. — Это смотря чей час.

Ник теперь приходил на остров не вечером, а сразу, едва темнело, и уходил под утро. Он играл ей то, что она просила. Чаще всего она просила Пиаф. Он играл Пиаф, хотя ему казалось, что он играет её хуже, чем гавоты, но Марго говорила «хорошо».

— Слова, — сказал он одним вечером, — Про что там? Ты сказала: о любви. — Про то, что когда он её обнимает, она видит жизнь в розовом цвете. — Кто «он»? — Не написано. Просто он.

Ник подумал о человеке, который обнимает. Он видел розовое: закат над Клермаре в июне, когда вода в каналах делается цвета мяса. При чём здесь объятия?

— Играй дальше, — сказала Марго.

В пятницу у моста в Клермаре встала машина с синей полосой.

Марго увидела её с бечевника и не остановилась, потому что останавливаются только виноватые. Из машины вышел плотный усатый человек в тёмно-синей форме, с фонарём в одной руке и рацией в другой. Он посветил ей под ноги, потом в лицо.

— Мадемуазель, болото закрыто после семи. Вы не видели объявления? — Видела. — Куда идёте? — Домой. — Где ваш дом?

Марго показала подбородком на острова. Жандарм посветил туда же. Луч дошёл до ольховника, где стоял Ник, прошёл сквозь него и упёрся в чёрную воду.

— Фамилия? — Вандекерхове.

Жандарм опустил фонарь.

— Дочь Жана? Так это ты... Отец сказал, ты уехала в Лилль. — Отец много чего говорит. — Ты живёшь на островах? Одна? — У друзей.

Жандарм достал блокнот и стал медленно писать почти что печатными буквами. Вандекерхове. Острова.

— Восемь человек за три недели, — сказал жандарм, не поднимая глаз. — Все на этом бечевнике, все после семи. Ты ничего подозрительного не видела? — Я не смотрю по сторонам.

Он закрыл блокнот.

— Завтра здесь будет патруль. И вертолёт. Иди домой, к друзьям, и сиди-ка там. — Он помолчал. — И передай Жану, что я его видел вчера в «Кафе де ла Пэ» и он был не в лучшем виде.

В субботу над болотом действительно появился вертолёт.

Ник услышал его раньше, чем увидел, и не понял, что слышит: гул шёл со всех сторон сразу и давил на воду. Потом из-за леса Клермаре вышла чёрная точка с огнём под брюхом, и огонь стал ощупывать болото. Луч прошёл по каналам и по грядкам с капустой. Дошёл до трясины и задержался.

Марго уже лежала в хижине на полу, отодвинув матрас от окна. Она успела крикнуть только одно слово — «жандармы!», — но Ник стоял у воды и смотрел на луч, который прошёл по нему и скользнул дальше. Его не увидели: он был холодный, машина искала тепло, и всё, что жило на болоте, светилось для неё, кроме Ника.

Вертолёт сделал три круга и ушёл на Сент-Омер.

— Это всё твой голландец, — сказала Марго, когда вылезла. Она вся была в паутине. — Нашли велосипед. Я видела вчера у моста: там жандармы, лента и водолаз в канале. За три недели восемь человек, Ник. Ты «Ла Вуа дю Нор» на первой полосе, но болото закрывают на ночь. — Что значит закрывают? — Значит, на бечевнике будет стоять машина с мигалкой, а по островам ходить патруль с фонарями. Значит, бегуны кончились.

Ник стоял у воды. Из-за леса ещё доносился гул.

— Тогда это всё, — сказал он. — Нет. — Марго стряхнула паутину с рукава. — Тогда не всё. Просто теперь приходить будет только тот, кому очень надо.

***

В воскресенье она пошла на рынок. У неё кончилась капуста, кончилась соль, хлеб и консервы, а на площади в Сент-Омере по воскресеньям стояли ряды до самого собора, и там можно было купить что угодно. Или украсть, если очень постараться.

Она вернулась в четыре, ещё засветло, и не села на порог. Она стояла у воды, там, где обычно стоял он, и смотрела на трясину.

— Жюльен был на рынке, — сказала она.

Ник ждал.

— С Клэр. — Марго сплюнула в воду. — С той самой, у которой мать заперла дверь на цепочку. Он держал её за талию у прилавка с сыром. Она увидела меня первая и отпустила его руку, а он не понял, почему, и обернулся. — Марго замолчала.— Он сказал: «Ты ещё здесь? Я думал, ты уехала». — И что ты? — Ничего. Взяла сыр.

Она достала из кармана куртки кусок в бумаге и отломила Нику, забыв, что он не ест. Он взял и держал сыр в согнутой руке.

— Он ещё сказал, — Марго говорила ровно, глядя на трясину, — что отец видел меня на болоте. Что все знают, где я живу. Что жандармы про меня спрашивали. И засмеялся. Клэр не засмеялась, надо отдать ей должное. Клэр смотрела на прилавок.

Из-под трясины всплыл и лопнул пузырь.

— Я знаю, кто будет следующим, — сказала Марго.

Они говорили об этом всю ночь, сидя на перевёрнутой плоскодонке.

— Он должен прийти сам, — сказал Ник. — Придёт. — Ночью, на закрытое болото, мимо машины с мигалкой? — Придёт. — С чего ты взяла?

Марго обхватила колени.

— Он ссыкло, — сказала она. — Ссыкло делает две вещи: врёт и не верит. Он соврал при отце. Теперь ему надо проверить, что ложь держится. Если я напишу ему, что она не держится, он придёт. Хоть бы и ночью, хоть бы мимо мигалки. Потому что если ложь не держится, то это узнает не только мой отец, это узнает его отец. — Что ты напишешь? — Что сделала тест. — Какой тест? — На отцовство. Есть такой, до родов: у матери берут кровь, в ней с десятой недели плавает кровь ребёнка. А от отца — что угодно: волос, бутылка, окурок. Он всё лето пил на лодке и кидал бутылки под скамью, я их выгребала каждый вечер. Он это помнит. — Марго помолчала. — Во Франции такое нельзя, но в Бельгии делают по почте, за триста евро.

Ник сверлил её глазами.

— Откуда у тебя триста евро? — Ниоткуда! Я не делала тест. — Марго посмотрела на него. — А он не спросит. — И что ты напишешь? — Что срок шестнадцать недель, что лаборатория в Турне, что результат у меня и что завтра в девять я везу его старому Леруа. И что если он хочет обсудить, то сегодня я буду ждать в одиннадцать у старого моста в Клермаре.

Ник повернул голову в ту сторону.

— Он не знает, что ребёнка нет, — сказала Марго. — Никто не знает. Меня ведь выгнали беременной. А тест он проверить не сможет. Чтобы проверить, надо прийти. — Он придёт с фонарём. — Я напишу, чтобы выключил, потому что жандармы. Он точно выключит. Он больше всего на свете боится жандармов, а после них — отца. — Она подняла голову. — А потом я скажу ему, что стою у ольхи. И ты сыграешь. — Что мне сыграть? — То, что играл мне в первую ночь на острове. То, от чего пришёл монах.

Ник молчал.

— Сыграй, — сказала Марго. — Сейчас? — Я хочу знать, что он услышит.

Он поднял скрипку и заиграл старое — 1638-го года, про дом. Тогда от этой мелодии по ольховникам шли солдаты, которые до того две недели не вставали с земли. Ник играл и смотрел на неё. Марго сидела на плоскодонке, обхватив колени, и слушала. Трясина за её спиной вздохнула и затихла. Марго не шевелилась и дослушала до конца, до последней протяжной ноты, а когда он опустил смычок, сказала:

— Хорошо. Это подойдёт. — Ты сейчас не пошла. — Я уже была. — Зачем тебе я, — сказал он наконец. — Ты знаешь тропу. Ты можешь просто привести его к краю и толкнуть. — Я не хочу просто. — Марго посмотрела на трясину. — Ты говорил: кто ночью сходит с дороги на музыку, тот сам всё решил. Я хочу, чтобы он решил сам. Чтобы шёл на музыку. Чтобы ответил. — Она помолчала. — Ты меня этому научил, Ник.

***

Телефон она зарядила в понедельник утром в кафе у вокзала, где выгребла из-под автомата два евро. Сообщение написала там же, за столиком, взяв кофе. Вечером она показала его Нику на экране, слово в слово.

«Жюльен. Срок 16 недель. Я сделала тест на отцовство в лаборатории в Турне, в Бельгии: моя кровь и твой мусор с лодки, ты его оставлял под скамьёй всё лето. Результат у меня, 99,9. Завтра в 9 утра везу его твоему отцу, потом в жандармерию. Если хочешь поговорить до этого — сегодня в 23:00 у старого моста в Клермаре. Фонарь не включай, на болоте патруль. М.»

Она нажала «отправить» в 11:40.

Ник в это время стоял на дне канала под мостом у Леруа. Он пришёл туда в первый раз за четыреста лет, шагая прямо по илистому дну, и стоял в зелёной воде, глядя вверх. Над ним качались жёлтые днища. Стоял октябрь, туристов почти не было, но одна лодка отчалила — с навесом, с двумя пассажирами в дождевиках, — и на корме с шестом стоял парень в кепке. Ник видел его снизу: кроссовки на мокрой доске и руки в веснушках. Парень что-то говорил пассажирам и смеялся. Он опустил шест в воду в полуметре от Ника, и Ник посмотрел на шест, и на руку, и на лицо над рукой.

Лицо было обыкновенное. Ник ждал чего-то другого.

Лодка прошла над ним и ушла к мосту. Ник стоял в иле и смотрел ей вслед, пока жёлтое не стало серым.

Ответ, который она так же показала ему вечером, пришёл в 11:52.

«во сколько точно»

— Придёт, — сказала Марго.

***

Первая глава здесь Вторая глава здесь

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне