Чернильный лес

Кабинет хранителя скульптуры находился в конце служебного коридора, за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещён», и был так мал, что в нём помещались только письменный стол, два стула, шкаф с папками и продавленный кожаный диван, застеленный клетчатым пледом. Хранителя в музее не было уже четыре года: прежний ушёл на пенсию, а новую ставку так и не выделили, и кабинетом, по негласному уговору, распоряжалась Нина Аркадьевна. На подоконнике у неё стояли фиалки в горшках, на шкафу — электрический чайник, а над диваном висела вырезанная из журнала фотография Венеции, пожелтевшая и аккуратно закреплённая по углам канцелярскими кнопками.

Нина Аркадьевна налила чай в две чашки, придвинула одну к Рите, села на диван, сложила руки на коленях и долго смотрела в окно, где над крышами флигеля медленно светлело небо.

— Вы с ними говорили, — сказала она наконец. — Да, — ответила Рита. — И ходили на реку. — Да.

Нина Аркадьевна кивнула, не отрывая глаз от окна.

— В первый раз я пошла с ними в марте девяносто четвёртого, — проговорила она. — Мне было тридцать девять лет, я вела историю в школе на Лиговке, а в музей пришла подработать, потому что учителям тогда по полгода не платили. Решила, что сошла с ума. Месяц ходила к психиатру в районную поликлинику, рассказала ему всё, а он выписал мне валерьянку и посоветовал больше бывать на воздухе. — Она усмехнулась. — Я и стала больше бывать на воздухе. Каждую ночь, считай, до самого лета.

— А потом?

— А потом я дала слово и больше не ходила. — Нина Аркадьевна повернулась к Рите. Глаза у неё за толстыми стёклами были совсем сухие и очень светлые. — И не спрашивайте кому, деточка. Слово — не калоши, у порога их не снимают. Скажу одно: я обещала, что ночью, пока я в доме, они останутся на своих местах. Поэтому по четвергам я здесь и ночевала тридцать лет.

— А в декабре?

Нина Аркадьевна поставила чашку на стол, и так звякнула о блюдце.

— В октябре, — сказала она ровным голосом, — Вадим Сергеевич издал приказ номер сорок один. «О недопустимости пребывания сотрудников в здании музея в нерабочее время». Я сначала не обратила внимания. Тридцать лет никому не было дела, где я сплю по четвергам, а тут вдруг стало. Двадцать шестого ноября он пришёл с проверкой в одиннадцать вечера, сам, лично, и застал меня здесь, в ночной рубашке, с книжкой. — Губы у неё превратились в тонкую линию. — Выговор с занесением. И это в семьдесят один год. Предупредил, что в следующий раз уволит.

— А через неделю пропала Зима, — тихо сказала Рита.

Нина Аркадьевна ничего не ответила, но по тому, как она смотрела на чашку с чаем, чуть отведя голову, Рита поняла, что эта мысль приходила ей в голову не реже, чем ей самой.

— Нина Аркадьевна, — сказала Рита, — помогите мне. Вы знаете их тридцать лет. Вы знаете музей. Вы… — Я дала слово, — перебила Нина Аркадьевна. — И я старая женщина, которой Курочкин вынес выговор. Что я могу? — Она сложила руки на груди. — Ищите в бумагах, деточка. Не в мастерской, не во дворе. В бу-ма-гах. Живую статую из музея не вынесешь, её можно вынести только как вещь. А всякая вещь, которая выезжает из этого дома, проходит через бумагу. Так было при графе и так будет при Курочкине.

Она встала, отнесла чашки к раковине в углу и, стоя к Рите спиной, добавила совершенно будничным голосом:

— И никому не рассказывайте. Слышите? Никому. Даже тем, кто вам симпатичен. — Она открыла кран. — Особенно тем, кто вам симпатичен.

Рита покраснела и подумала, что Нине Аркадьевне, должно быть, всё-таки изменяет зрение: ни одного человека, который был бы ей в этом музее симпатичен, кроме самой Нины Аркадьевны, она назвать не могла.

***

В субботу вечером, перед самым закрытием, когда последние посетители уже ушли, а Нина Аркадьевна отправилась в гардероб за сумкой, Рита сделала то, чего за девять месяцев работы не делала ни разу: перешагнула через бархатный шнур и дотронулась до экспоната.

Сначала она положила ладонь на ступню Весны. Мрамор был гладкий и холодный — не ледяной, но явно холоднее воздуха в зале. Рита подержала ладонь, пока пальцы не заныли, и перешла к Зиме.

Ступня Зимы была тёплой.

Не горячей, конечно, и даже не тёплой в обычном смысле: просто она была такой же температуры, как воздух, как подоконник, как спинка стула Нины Аркадьевны, и под рукой не отнимала тепла, а ровным счётом ничего не делала. Рита провела ладонью по складкам плаща, по краю постамента, по бронзовой жаровне. Жаровня была настоящая, тяжёлая и холодная, а всё остальное — тёплое, ровное, чуть шероховатое, будто очень мелкая наждачная бумага. Рита постучала костяшкой пальца по краю плаща. Звук получился глухой и короткий. Она постучала по плащу Осени — звук вышел высокий и чистый, похожий на звон.

— Смотритель Лебедева!

Рита обернулась так резко, что едва не потеряла равновесие. В дверях галереи стоял Курочкин с папкой под мышкой. Давно ли он там стоял, она не знала.

— Что вы делаете? — спросил он. — Пыль, — сказала Рита выше, чем ей хотелось бы. — Проверяю пыль. Пункт девятый. — Пункт девятый. — Курочкин медленно прошёл через галерею, остановился у шнура и посмотрел сначала на Зиму, потом на Риту. — Вы, Лебедева, всё время по пунктам. В понедельник был седьмой, сегодня девятый. — Он помолчал. — Экспонаты трогать запрещено. Это пункт третий. Его вы, видимо, не читали? — Читала, — сказала Рита. — Хорошо. — Курочкин раскрыл папку, что-то в ней записал, закрыл и повернулся к выходу. — Перешагните обратно, пожалуйста.

Рита перешагнула. Курочкин кивнул и ушёл, а Рита осталась стоять у шнура и смотрела ему вслед, пока шум не затих на лестнице. Ей вспомнились приказ номер сорок один, проверка в одиннадцать вечера, выговор с занесением, камеры с датчиками движения — и то, как он пять минут назад, войдя в галерею, первым делом посмотрел не на неё, а на Зиму.

***

Валерий Павлович дежурил в ночь с понедельника на вторник, и во вторник, пятнадцатого, Рита приехала на Мойку к половине восьмого, чтобы застать его до сдачи смены.

Валерий Павлович сидел в швейцарской за пультом, в форменной куртке «Невского бастиона», и заполнял журнал. Термос стоял на краю стола. Рядом лежал сканворд, разгаданный на две трети, и погрызенная баранка.

— Маргарита? — удивился он, поднимая голову. — Чего так рано? Вам же к девяти тридцати. — Валерий Павлович, — сказала Рита, — мне нужно у вас кое-что спросить. Про ночь на второе декабря.

Валерий Павлович отложил ручку и некоторое время молчал, катая ту пальцами. Потом посмотрел на термос.

— А что про неё? — осторожно спросил он. — Вы ведь дежурили тогда? — Так точно. Дежурил. — Ничего… необычного не было?

Валерий Павлович пожевал губами.

— Докладываю, — сказал он наконец, — как было. Мигнула четырнадцатая, у неё контакт отходит, я сходил, проверил: печать целая, двери целые. Потом во дворе… — Он поскрёб подбородок. — Во дворе студентки дурака валяли. С Мухинского. Голые, белой краской намазанные. Перформанс у них. Я дежурному позвонил, дежурный сказал: нет сработки — нет происшествия. Всё. А бальзам, — добавил он, глядя на Риту с некоторым вызовом, — я пью исключительно от простуды. Так и запишите, если надо.

— Я вообще не про бальзам, — удивилась Рита. — Утром приезжала машина? — Приезжала, — согласился Валерий Павлович, явно обрадованный, что тему они сменили. — «Газель». За копией, в мастерскую. Всё по бумагам. — Можно посмотреть журнал?

Валерий Павлович колебался всего секунду. Потом пролистал журнал назад, нашёл нужную страницу и развернул к Рите. Почерк у него был крупный, прямой, с наклоном назад:

«02.12. 05:40. Въезд а/м ГАЗель, г/н Е 734 ОР 178, «Арт-Логистик» (наклейка). Водитель + 2 чел. Вывоз копии скульптуры из реставр. мастерской — 1 ед., по акту выдачи № 117/12 от 01.12, подпись зав. мастерской (Зотов А. С.), печать музея. Пропуск на въезд — электр., согласован в системе. 06:05 — выезд. Замечаний нет».

Рита сфотографировала страницу на телефон.

— А вы этого водителя раньше видели? — спросила она. — Не разглядел, в капюшоне был. — Валерий Павлович нахмурился, вспоминая. — Вежливый такой. По имени-отчеству меня знал. Мандарином угостил. — Он помолчал. — Свистел ещё всё время. Что-то такое… тирли-тирли.

Рита почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Затем, почти сразу, вспомнила, что в декабре мандарины едят все, а в музее Валерия Павловича по имени-отчеству знает каждая уборщица.

— Спасибо, Валерий Павлович, — сказала она. — Не за что. — Охранник закрыл журнал и вдруг, уже вслед ей, спросил: — Лебедева. А они точно... ну, студенты были?

Рита остановилась на пороге швейцарской.

— А кто же ещё? — ответила она.

Валерий Павлович кивнул, потом вздохнул и придвинул к себе сканворд.

***

Весь вторник Рита провела, разрываясь между галереей, где за ней внимательно наблюдала Нина Аркадьевна, и телефоном, который ей приходилось прятать в рукаве кардигана.

Начала она с «Арт-Логистика». Компании с таким названием в Петербурге не оказалось. Была «АртЛогистика» в Москве, перевозившая мебель, был «Арт-Логист» в Новосибирске, торговавший грузовыми тележками, и был сайт-визитка некоей «Арт-Логистик Групп», зарегистрированный в июне, без адреса, с одной-единственной фотографией белой «газели» на фоне Исаакиевского собора и телефоном, который на звонки отвечал: «Абонент не может принять ваш вызов», хотя Рита звонила трижды, выходя в туалет.

Затем она занялась актом. Акт выдачи № 117/12 подписал, если верить журналу, Зотов А.С. — Аркадий Семёнович Зотов, заведующий реставрационной мастерской, шестидесяти восьми лет, единственный в музее человек, который ещё помнил, как в восемьдесят четвёртом году Весну возили в Русский музей на выставку и как обратно её везли на грузовике без рессор, держа всем отделом. Рита знала Зотова в лицо: маленький, круглый, в очках, с седой клиновидной бородкой. А ещё она знала — потому что об этом говорил весь музей — что с середины ноября Зотов лежит в больнице Мечникова после операции на тазобедренном суставе и что выпишут его не раньше января.

Подписывать акт первого декабря Зотов никак не мог.

В обеденный перерыв Рита спустилась в канцелярию, где сидела секретарь директора Лидочка — двадцатилетняя, в розовом свитере, с длинными ноготками, на каждом из которых было нарисовано по снежинке, — и, соврав, что ей нужны данные для отчёта по климату, попросила журнал регистрации актов за декабрь. Лидочка, не отрываясь от телефона, махнула рукой на шкаф. Акта № 117/12 в журнале не было. Последним в ноябре был зарегистрирован акт № 116 — передача в мастерскую рамы от портрета графини, — а следующий, № 118, датировался седьмым декабря и касался списания трёх стульев.

— Лида, — сказала Рита, — а пропуска на машины кто согласовывает? Во двор? — Курочкин, — ответила Лидочка. — С октября всё через него. Электронная система. — Она закатила глаза. — Раньше я сама в журнал записывала, а теперь — нет, только через Вадима Сергеевича, у него логин-пароль и, видимо, много свободного времени. Даже машину с водой для кулеров он теперь сам согласовывает. Говорит, безопасность.

Рита вернулась в галерею и до вечера просидела на своём стуле, глядя на Зиму и складывая в голове всё, что узнала. Получалось нехорошо. Приказ о ночёвках подписал Курочкин. Проверку в одиннадцать вечера устроил Курочкин. Пропуск на «газель» согласовал в электронной системе Курочкин, у которого логин- пароль и всё строго. Курочкин застал её у Зимы и записал что-то в папку. Курочкин ставил камеры, которые навсегда запрут сестёр в галерее.

«Зачем ему тогда камеры? — подумала она. — Если он ворует статуи, зачем ему, чтобы в зале всё снимали?»

Ответа не было. Но, может быть, подумала Рита, ему и нужно, чтобы с января всё снимали. Чтобы после первого никто уже ничего не мог сделать — ни сёстры, ни... она сама.

***

В шесть часов, когда Нина Аркадьевна опечатала дверь и ушла, Рита, вместо того чтобы идти к метро, пересекла двор и постучала в дверь реставрационной мастерской.

Она и сама не могла бы объяснить, почему идёт именно туда. Наверное, потому, что больше идти было некуда. Нина Аркадьевна дала слово, Курочкину она не доверяла, замдиректора по науке её «непременно рассматривал». А Глеб звал на чай, учился во Флоренции, знал статуи «лучше, чем собственное лицо», и когда он смотрел на Зиму, у него становилось такое влюблённое лицо, прямо как у самой Риты, когда она смотрит на Весну.

Дверь открыл сам Глеб — в том же сером свитере, с карандашом за ухом.

— Рита! — Он обрадовался так открыто, что Рите стало неловко за все свои мысли. — Пришли всё-таки. Заходите, я как раз чайник поставил. Ребята, правда, разбежались, пятница не пятница, а у всех дела… Ничего, вам и мне пряников больше достанется.

Мастерская оказалась большой, гулкой, с высоким потолком, со стеллажами вдоль стен и длинными столами, на которых лежали фрагменты лепнины, обломки рам, банки с растворителями, кисти, скальпели, рулоны пергамина. В углу стоял старый диван, на тумбочке рядом — электрический чайник и коробка мятных пряников. Пахло гипсом, скипидаром, растворителем и, сильнее всего, мандаринами: на подоконнике в деревянном ящике лежала целая гора оранжевых шаров. В дальнем конце мастерской, за полиэтиленовым занавесом, угадывались какие-то крупные белые силуэты, укрытые тканью.

— Копии, — объяснил Глеб, перехватив её взгляд. — Для Гатчины. Пока черновые, не смотрите, стыдно. — Он налил ей чаю в эмалированную кружку с логотипом Карельского заповедника. — Ну, рассказывайте. Нина Аркадьевна вас совсем заела?

Рита взяла кружку обеими руками и вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Она посмотрела на ящик с мандаринами, на полиэтиленовый занавес, на Глеба, который сидел напротив на перевёрнутом ведре и улыбался ей, — и сказала то, что, как ей казалось, можно было сказать, ничего и никого не выдавая:

— Глеб, мне кажется, Зиму подменили.

Улыбка у Глеба не исчезла. Она как будто застыла на секунду, стала чуть ровнее, но, может быть, Рите это только показалось, потому что в следующее мгновение он уже подался вперёд, поставив кружку на пол.

— Подменили? В каком смысле?

И Рита рассказала. Не всё — про реку, про голоса, про два сорок семь и Лето, снимающую нитку с ушка, она смолчала, помня наказ Нины Аркадьевны, — но остальное рассказала. То есть про тетрадь, про семь углей, про то, что Зима стоит одинаково с первого декабря, про тёплый мрамор и глухой звук, про журнал Валерия Павловича, «газель» и акт № 117/12, которого нет в журнале регистрации, и про подпись Зотова, который лежит в Мечникова.

Глеб слушал не перебивая. Когда она дошла до тёплого мрамора, он тихо присвистнул.

— Вы трогали? — спросил он. — Сами? — Да. — И сравнили с Весной? — И с Осенью. По звуку.

Глеб покачал головой с явным уважением.

— Рита, — сказал он, — вы понимаете, что вы сейчас сделали? Вы на ощупь отличили полимерную копию от каррарского мрамора. Этому у нас во Флоренции первый курс учат полгода. — Он помолчал, глядя на неё. — Вы правы. Я тоже заметил, но думал, что мне кажется. У неё на плаще, на третьей складке снизу, должна быть каверна — маленькая совсем, с ноготь. Я её три дня сканировал, чтобы на копии повторить. А в прошлый четверг я заходил снимать показания, смотрю — каверна есть, а края у неё не те. Слишком ровные. Решил, что устал. — Почему вы никому не сказали? — А кому? — Глеб горько усмехнулся. — Зотов в больнице. Директору? Он скажет: «Глеб Андреевич, вы реставратор или паникёр?» А Курочкину… — Он запнулся. — Что — Курочкину?

Глеб отошёл к окну и некоторое время смотрел во двор, взяв из ящика мандарин и рассеянно жонглируя в одной руке.

— Знаете, кто первого декабря заказал из мастерской вывоз копии? — спросил он, не оборачиваясь. — Я сам удивился, когда узнал. Утром второго прихожу, а на полке пусто, одной копии нет. Черновой, которую мы для примерки постамента в Гатчину делали. Я к охране — мне говорят: по акту увезли, пропуск согласован. Я к Курочкину. Он говорит: «Решение руководства, примерка постамента, не ваша зона ответственности». — Глеб особенно подчеркнул последнюю фразу и обернулся. — А какое руководство, если Зотов в больнице, а директор в Москве на совещании?

— Пропуска согласовывает Курочкин, — медленно сказала Рита.

— Вот именно. И акт этот… — Глеб пожал плечами. — Зотов, между нами, подписывает пустые бланки пачками, заранее, когда в отпуск уходит или ложится лечиться. Чтобы работа не стояла. Бланки лежат у него в столе во втором ящике. Стол не запирается. Кто угодно мог взять. — Он помолчал. — А взять мог тот, кто знал, что они там лежат.

В мастерской стало тихо.

— Но если увезли копию, — сказала Рита, — то где… — Вот и я думаю. — Глеб вернулся, сел на ведро и посмотрел ей прямо в глаза. — Если на постаменте стоит копия, а копию увезли «в Гатчину», значит, в ящике была НЕ копия. — Он понизил голос. — Рита, никому об этом пока не говорите. Хорошо? Если это Курочкин, а мы поднимем шум, он всё успеет спрятать. Нам нужны доказательства. — Он протянул ей мандарин. — Давайте так. Вы смотрите за галереей — у вас это получается лучше всех, а я посмотрю, что смогу узнать про эту «газель» и про бланки. Договорились?

Рита взяла мандарин. Он был холодный, потому что с подоконника, и пах так ядрёно, что у неё защипало в носу.

— Договорились, — сказала она. — И ещё, — добавил Глеб, когда она уже стояла в дверях. — Вы говорите, вы смотрите за ними каждый день. А по ночам… — Он улыбнулся, но глаза у него не улыбались, а смотрели внимательно и спокойно. — Вы ведь не остаётесь в музее по ночам? Курочкин после истории с Ниной Аркадьевной, говорят, лично обходы проверяет. Если он вас там застанет…

— Нет, — быстро ответила Рита. — Конечно, нет. — Вот и хорошо, — ответил Глеб. — Берегите себя.

Уходя, Рита ещё слышала, как он, закрывая за ней дверь, насвистывает что-то быстрое, с переливами. В декабре это свистел весь город.

***

Вечером, сидя дома на кухне, Рита открыла тетрадь на чистой странице и, подумав, написала:

«15 декабря. Кто?

1. Курочкин. Приказ о ночёвках (октябрь). Проверка 26.11 — Н. А. выгнали. Пропуска на машины — только через него. Застал меня у Зимы, что-то записал. Камеры с 1 января. Сказал Глебу, что вывоз — «решение руководства». НО: зачем вору камеры???

2. Н.А. Знает всё. Дала слово — кому? Кому-то звонит. «Ищите в бумагах». Предупреждала: никому не говорить (даже Глебу?).

3. Кто-то, кто знает про бланки Зотова. Кто-то, кто говорит по-венециански. Кто-то, кто знает Валерия Павловича по имени-отчеству (= любой).

Глеб — проверит «газель» и бланки. Осень — следующая. Когда???»

Она перечитала список, обвела Курочкина в кружок и подчеркнула вопрос о камерах. Потом посидела, глядя на мандарин, который так и не съела и который лежал теперь на столе рядом с тетрадью, нелепо праздничный.

В половине двенадцатого зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Рита? — Голос Нины Аркадьевны звучал глухо, как будто она говорила, прикрыв трубку ладонью. — Простите, что поздно. Я вам звоню с обыкновенного, у меня на мобильном деньги кончились. Мне сейчас позвонила Лидочка из канцелярии. Вадим Сергеевич сегодня подписал приказ. — Она помолчала. — В связи с монтажом видеонаблюдения. Чтобы, видите ли, пыль от перфоратора не повредила. Одну скульптуру из галереи переносят в мастерскую на консервацию. Ту, у которой, по заключению реставратора, трещина в грозди.

Рита поднялась со стула.

— Когда? — В четверг, — ответила Нина Аркадьевна. — Семнадцатого. В четверг, деточка. В ночь, когда в доме больше никто не ночует.

В трубке что-то щёлкнуло, и пошли короткие гудки.

***

📖 Глава 1. Зона четырнадцать 📖 Глава 2. Тетрадь наблюдений 📖 Глава 3. Два часа сорок семь минут

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне