Чернильный лес

На «во сколько точно» Марго ответила в восемь вечера, когда окончательно стемнело: «23:00. Старый мост. Один.» Ответ пришёл через минуту и состоял из двух букв: ok.

— Он написал «ok», — сказала она Нику. — Латиницей. Он всегда так пишет, когда ссыт. Когда не боится, он пишет «ага».

В десять вечера Марго вымыла голову в канале.

Вода была ледяная, октябрьская, и она мыла быстро, наклонившись с плоскодонки, а потом отжала волосы и заплела в косу. Потом достала из рюкзака последнюю чистую белую футболку и надела под куртку. Ник стоял у воды и смотрел, как она застёгивается.

— Зачем? — Он должен меня узнать. — Марго затянула молнию до горла. — В темноте, без фонаря. Я летом всегда ходила в белом.

Ник взял скрипку и подтянул колок. Струна отозвалась. Он не помнил, когда в последний раз настраивался перед тем, как играть.

***

К старому мосту она пошла не по бечевнику, а по воде: у моста в Клермаре стояла машина с синей полосой, и Марго не хотела, чтобы её записали в блокнот второй раз. Она правила шестом вдоль тёмных островов, мимо спящих грядок, мимо чьей-то собаки, которая вышла к воде и не залаяла. Ник шёл по дну в двух метрах от её шеста.

Машину с полосой они оба увидели с воды. Она стояла на мосту с погашенной мигалкой, и внутри, за опущенным стеклом, горел свет: жандарм ел бутерброд и читал что-то в телефоне. Рация на приборной доске прожевала несколько слов и замолчала.

Марго пригнулась и повела плоскодонку под мост. Под пролётом было черно и капало. Она подтянулась к опоре, ухватилась за неё рукой и замерла.

Наверху хлопнула дверца.

Шаги по камню, прямо над головой. Кашель. Потом луч фонаря, который прошёл по воде выше по каналу, вернулся, прошёл ниже, задержался на ольхе и ушёл на тот берег. Жандарм сказал в рацию: «...ничего, тихо, дождь собирается», ему ответили треском. Он постоял ещё, и Ник снизу, из-под воды, видел подошву его ботинка на краю моста и красный огонёк сигареты.

С шеста Марго капало в канал.

Дверца хлопнула снова. Марго досчитала до ста — Ник видел, как беззвучно шевелились губы, — и оттолкнулась.

Старый каменный мост был в километре выше по каналу, торча ещё монашеским горбом. Фонарей на нём не было. Марго привязала лодку к железному кольцу под пролётом, кинула на дно куртку, поднялась на мост в одной футболке и села на парапет лицом к дороге. Ник стал у ольхи, на своём краю, в ста шагах. Отсюда он видел мост, дорогу и тропу, которая вела от дороги к мосту.

Было без десяти одиннадцать, когда далеко на дороге хлопнула дверца и пискнула сигнализация. Потом раздались шаги по гравию, потом появился свет.

Свет включался и гас снова и снова, раза три. Тот, кто шёл, никак не мог решить, страшнее ему идти в темноте, или быть увиденным. По тропе от дороги двигалось белое пятно телефонного экрана, который держали перед собой на вытянутой руке, — и над ним угадывалась кепка.

— Марго? — сказал шёпотом голос, хотя вокруг на километр не было никого. — Марго, ты тут? — Тут.

Кепка вздрогнула. Экран погас.

— Блин, я тебя не вижу! — Голос был молодой, с придыханием, человек последние метров сто шёл слишком быстро. — Ты где? На мосту? — На мосту.

Он поднялся по горбу, держась за парапет, и Ник увидел его целиком: кепка, куртка нараспашку и телефон в руке, с погасшим экраном, но не убранный. Это был тот самый, с лодки, хотя веснушки в темноте было не различить.

Он остановился в трёх шагах от Марго.

— Ты чего творишь? — сказал он.

Марго молчала.

— Нет, ты чего творишь? Ты понимаешь, что ты написала? Ты понимаешь, что если отец... — Он оглянулся на дорогу. — Он не должен это видеть. Ты слышишь? Он не должен. Он меня из дома... он лодки... ты не понимаешь, что такое отец.

— Понимаю. — Ничего ты не понимаешь! — Шёпот сорвался. Он спохватился и снова понизил голос. — Ладно. Ладно, слушай. Давай спокойно. Сколько? — Что «сколько»? — Сколько ты хочешь? У меня есть. Немного, но есть. Вот. — Он вытащил из кармана куртки белый конверт, из тех, что продают на почте, и положил на парапет рядом с ней. — Тут пятьсот. Я даю тебе пятьсот, и ты уедешь в Лилль, ты же хотела в Лилль, ты говорила... — Я не говорила.

Конверт лежал на парапете. Марго на него даже не посмотрела. В кармане у Жюльена загудел телефон, он выхватил его, и экран поставил синюю полоску на подбородке снизу.

— Клэр, — сказал он и стал быстро тыкать в экран большим пальцем. — Спрашивает, где я. — Он показал Марго экран, и Ник издалека видел только белый прямоугольник. — Я написал: у отца. Понимаешь? У отца! Мне нельзя здесь быть.

Жюльен сжал телефон в ладони и забегал глазами по конверту.

— Ну кто-то же говорил про Лилль? — Он провёл рукой по лицу. — Марго. Марго, ну не надо к отцу! Ну пожалуйста. Я тебя прошу. Я не хотел тогда, я не знал, что сказать, он же рядом стоял, оба стояли, что я мог... — Ты мог сказать «мой».

Он замолчал.

Ник стоял у ольхи и слушал. На своём веку он слышал многих — зовущих мать и бога, торгующихся с трясиной или с тем же богом. Никто из них ещё не торговался стоя на твёрдом сухом мосту с телефоном в руке, и всё-таки не мог остановиться.

— Никто тебе не поверит, — внезапно сказал Жюльен другим голосом.— Ты знаешь? Ты на болоте живёшь. Жандармы про тебя спрашивали, все знают, что ты... что с тобой не всё в порядке. Тест? Какой тест?! Да кто его видел? Ты его нарисовала. Придёшь к отцу с бумажкой — он тебя с крыльца спустит. — Может быть. — Так зачем тогда? — Чтобы он увидел твоё лицо, когда я приду.

Жюльен стоял. До него доходило не то, что она сказала, а то, что она не боится. Он-то ждал слёз и торга.

— Где он? — сказал он наконец. — Тест. Где бумага? — У меня. В рюкзаке. Рюкзак у ольхи. — Отдай. Отдай мне, и я... мы поговорим. Нормально. Я приду к тебе завтра, мы всё обсудим, я скажу отцу, я обещаю тебе, только отдай сейчас.

Марго спрыгнула с парапета.

— Пойдём.

Она шла впереди, по тропе вдоль воды, и не оглядывалась. Жюльен шёл за ней и то и дело зажигал экран: светил то под ноги, то вперёд, на неё.

— Выключи, — сказала Марго, не оборачиваясь. — Патруль. — Где? — У моста в Клермаре. Отсюда видно машину, и если ты будешь светить, тебя тоже увидят. Ты этого хочешь?

Экран погас. Дальше он шёл в темноте на звук её шагов, спотыкаясь и ругаясь шёпотом. Один раз он сказал «Марго, подожди», и она не подождала.

На полпути с дороги донёсся треск рации — далеко, у моста в Клермаре, — и Жюльен замер.

— Я дальше не пойду.

Марго остановилась и обернулась. В темноте он видел только её футболку.

— Тогда завтра в девять, — сказала она. — Я приду к твоему отцу. Клэр, наверное, тоже будет, она у вас по утрам за кассой.

Треск рации смолк. Жюльен пошёл дальше. Он шёл за белой футболкой. Больше в этой темноте не было ничего, за чем можно было идти.

У поворота, рядом с ольхой, Марго остановилась.

— Здесь. — Где рюкзак? — Там. — Она показала в ольховник. — Пять шагов. — Я ничего не вижу. — Зато я вижу.

И тогда Ник поднял скрипку.

Он заиграл старое, 1638-го года, так тихо, чтобы не было слышно на мосту в Клермаре, а только здесь, у ольхи. Он играл про дом и про хлеб на столе, он играл музыку, от которой французы Людовика вставали с земли и шли в трясину, думая, что идут домой.

Жюльен замер.

Ник видел его лицо. Лицо было то же, что у всех: растерянное, потом пустое. Рот приоткрылся, рука с телефоном опустилась.

— Что это? — сказал Жюльен.

Марго шагнула с тропы в ольховник. И ещё раз. И ещё. Она шла по кочкам, потом по воде, и Ник понял, что она идёт к трясине — прямо и не глядя, тем же шагом, что и в первую ночь. Белая футболка уходила в темноту, и Жюльен смотрел ей вслед.

— Марго?!

Она не ответила. Она вышла на трясину и не провалилась. Чёрная гладь приняла её ступни в кроссовках и держала. Марго стояла прямо на ней, посреди того самого места, и стояла спокойно, сунув руки в карманы куртки.

— Здесь, — сказала она. — Рюкзак здесь.

Жюльен пошёл вперёд.

Он шёл на музыку и на белое пятно, и одно с другим слились для него в единый образ. Ник играл. Кочки, потом вода. Жюльен шёл, как шли все, не глядя под ноги, — под ноги смотреть было и нечего, там, куда он шёл, ног не было видно. Он провалился по колено и не заметил. По пояс — и удивился. По грудь — и увидел Ника.

— Кто это? — сказал он. — Марго, кто это?

Ник опустил смычок.

Стало тихо. Жюльен стоял в трясине по грудь, в трёх шагах от Марго, которая стояла на трясине, и переводил глаза с неё на Ника и обратно. Потом до него дошло, где он.

— Марго, — прохрипел он. — Марго, я не могу... я, кажется, застрял. Дай руку.

Она не дала. Он рванулся. Трясина взяла его по плечи.

— МАРГО!

Дальше он делал то, что делали все, только намного громче. Он выбрасывал руки, хватал чёрную жижу и тянул её к себе, он пытался подтянуть ногу, и тогда другая уходила глубже, он верещал, потом перестал, потому что понял, что от крика уходит вниз быстрее, и заговорил, захлёбываясь словами, глядя на неё снизу вверх.

— Марго, вытащи. Вытащи, я всё сделаю. Я скажу отцу. Я завтра скажу отцу, я при всех скажу, мой, мой ребёнок, я знал, что мой, Марго, я всегда знал, я просто... он рядом стоял... вытащи, я тебя умоляю, я на тебе женюсь, я тебе всё отдам, лодки отдам, всё... Я в Лилле работу нашёл, уедем, вдвоём уедем, я Клэр брошу, я её не люблю, это отец хотел, у них магазин... Марго! — Ты знал, что твой? — Знал! Знал, конечно, знал! Вытащи!

Марго присела на корточки. Трясина под ней не шелохнулась.

— Вот и всё, — сказала она.

Он схватил её за щиколотку.

Ник шагнул вперёд и остановился на краю, потому что дальше края ему хода не было. Жюльен держал её обеими руками, и тянул, веся вдвое больше неё, но Марго не сдвинулась ни на сантиметр. Она сидела на корточках на чёрной глади, и его руки скользили по её ноге, по мокрой ткани, по кроссовкам, и не могли удержаться. Трясина под ним чавкнула. Он ушёл по горло.

— Не рвись, — сказала Марго.

Он не понял.

— Не рвись. Кто не рвётся, того не берёт. Ляг на спину и не двигайся.

Он услышал. Ник видел, что он услышал: глаза его на секунду остановились. Он попробовал. Он откинул голову, раскинул руки, замер, и трясина, которая уже держала его за горло, тоже замерла.

Прошло три секунды. Потом что-то ткнулось ему в ногу под водой, и он дёрнулся.

Всё кончилось быстро. Он рванулся всем телом и крикнул — одно слово, коротко, детским голосом, — и это было слово «папа». Потом жижа сомкнулась над кепкой, и на поверхность вышла одна рука, сжимающая телефон, телефон включился от нажатия, и белый экран посветил вверх, в ольху, Марго в лицо. Потом рука ушла. Экран светил из-под трясины ещё пару минут, мутно и зеленовато, и погас.

Пузыри. Потом ничего.

Ник стоял на краю. Он знал этот вдох — тысячу четыреста девятнадцать раз он его слышал, — и сейчас ждал. Болото взяло и вздохнуло.

Марго сидела на корточках посреди трясины и смотрела на место, где пять минут назад была кепка.

Она сидела долго. Потом встала и пошла к нему по чёрной глади, вышла на твёрдый край и остановилась в шаге.

— Тысяча четыреста двадцать, — сказала она. — Нет.

Она подняла голову.

— Ты стояла на ней, — сказал Ник. — Ты сидела на ней. Он тянул тебя вниз, и ты не ушла ни на палец. — Я не рвалась. — Нет. — Он никогда этого не говорил. — Не рвётся — это про тех, кого она ещё может взять. Тебя она взять не может. Она с тебя получила в ту ночь, ты сама знаешь что. Это не пройдёт. Она сыта тобой навсегда.

Марго молчала.

— Ты можешь ходить по ней. По этой трясине, по любой другой, по любой воде — вода это помнит. — Я что, теперь не умру? — Умрёшь. Тебя собьёт машина, ты замёрзнешь, ты состаришься. — Он посмотрел на то место, где была кепка. — Но не в воде. Вода тебя не возьмёт, никакая и никогда. Ты пришла сюда, чтобы кончилось. Здесь не кончится. Ни в этом болоте, ни в каком другом.

Он ждал слёз или удивлённого возгласа, но она стояла и смотрела на трясину, и лицо у неё было такое же, как когда она ела багет.

— Понятно, — сказала Марго.

Ник стоял с опущенной скрипкой в руке.

— Тысяча четыреста двадцать, — повторила она. — Нет, — сказал он. — Этот не мой. Этот твой.

***

Первая глава здесь Вторая глава здесь Третья глава здесь

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне