Чернильный лес

Осень выносили из галереи в четверг, семнадцатого декабря, в одиннадцать часов утра, и посмотреть на это собралось полмузея.

Никто, разумеется, не признавался, что пришёл смотреть. Две экскурсоводши из отдела образования, остановившиеся в дверях, «просто проходили мимо». Лидочка из канцелярии принесла Курочкину на подпись бумагу, которую он подписал ещё вчера. Смотрительница голубой гостиной Тамара Ильинична, глуховатая и донельзя любопытная, забыла, по её словам, в галерее очки, хотя никогда в галерею не заходила и очков не носила. Даже замдиректора по науке, тот самый, который «непременно рассматривал» Риту, заглянул на минуту, покачал головой, сказал «варварство!» и ушёл, ничего не предприняв.

Рита пришла тоже, хотя по четвергам у неё был выходной. Нина Аркадьевна, увидев её, ничего не сказала, только подвинулась на стуле.

Работали такелажники — четверо крепких мужчин в синих комбинезонах, с ремнями, войлочными подкладками и низкой платформой на резиновых колёсах, которую они называли «черепашкой». Командовал ими бригадир с рыжими усами, говоривший исключительно в повелительном наклонении. Глеб стоял рядом с постаментом, без свитера, в одной рубашке с закатанными рукавами, и лицо у него было белее мрамора.

— Нет там никакой трещины, — сказал он, наверное, в третий раз. — Вадим Сергеевич, я эту гроздь в ноябре сканировал! С разрешением в одну десятую миллиметра. Нет там трещины. — Есть заключение, — сказал Курочкин. Он стоял у окна, держа под мышкой всё ту же папку, и пересчитывал такелажников. — Заключение реставратора. Подпись, дата. Вот. — Он раскрыл папку и показал Глебу лист. — Зотов А.С. Двадцатое ноября. «Микротрещина в основании грозди, риск раскрытия при вибрации. Рекомендую перемещение в мастерскую на период строительно-монтажных работ».

Глеб взял лист, поднёс к глазам и долго смотрел на подпись.

— Двадцатое ноября, — сказал он медленно. — Аркадий Семёнович лёг в Мечникова пятнадцатого. — Значит, прислал из больницы, — сказал Курочкин, забирая лист. — Работает человек. Не то что некоторые. — Он повернулся к бригадиру. — Начинайте!

Бригадир скомандовал. Осень обвязали ремнями, подложили под ремни войлок, четверо такелажников встали по сторонам, и по команде «И-и-и… взяли!» мраморная девушка, которая двести пятьдесят восемь лет простояла на одном и том же постаменте (за исключением ночей, но об этом никому знать не полагалось), наклонилась, качнулась и медленно поползла вниз, на «черепаху». Платформа скрипнула и осела. Гроздь, перекинутая через мраморное плечо, на мгновение оказалась прямо перед лицом Риты. Рита увидела родинку на подбородке, серое вкрапление в мраморе, которое Морацци хотел убрать и не убрал, и улыбку в углу рта. Улыбка была на месте.

— Пошла-пошла-пошла! — сказал бригадир, и «черепаха» поехала к двери.

Нина Аркадьевна, сидевшая рядом с Ритой, взялась пальцами за свою янтарную брошь и держалась за неё до тех пор, пока скрип резиновых колёс не затих на служебной лестнице. Потом отпустила, и Рита увидела на её ладони красный след от вдавленной булавки.

Постамент Осени остался пустым. На нём лежала только бронзовая табличка: «Анджело Морацци. Осень. Венеция, 1760-е гг. Мрамор».

***

Ещё накануне, в среду вечером, Рита позвонила Валерию Павловичу.

Номер она переписала из служебного списка, висевшего в швейцарской, и, набирая его, несколько раз сбрасывала вызов, не дождавшись гудка. Наконец дождалась. Валерий Павлович ответил после седьмого гудка, хриплым домашним голосом, на фоне которого работал телевизор.

— Лебедева? — удивился он. — Опять вы? Что стряслось?

Рита глубоко вдохнула и сказала то, что заранее записала в тетради, чтобы не сбиться:

— Валерий Павлович, у меня есть основания думать, что из музея хотят украсть скульптуру. В ночь на пятницу. Из реставрационной мастерской. Я никому не могу об этом сказать, потому что не знаю, кто в этом участвует. А вы… вы ведь видели второго декабря. Студентов?

В трубке долго молчали. Телевизор на том конце кричал что-то про курс рубля.

— Студентов, — повторил наконец Валерий Павлович без всякого выражения. — Ну-ну. — Он помолчал. — А от меня что надо? — Чтобы вы были на смене в четверг. Вместо Артёма. — С Артёмом поменяться — это можно, — медленно сказал Валерий Павлович. — Артём мне ещё с октября сутки должен. — Он кашлянул. — Только вот что, Лебедева. Я в ваши дела не лезу. Но если там опять эти… студенты, — он выговорил это слово с некоторым усилием, — я хочу знать заранее. Чтоб не как в прошлый раз. — Хорошо, — сказала Рита. — И бальзам, — добавил Валерий Павлович, — я на эту смену не беру. Так и знайте.

***

Весь четверг Рита провела в музее, хотя делать ей там было решительно нечего. Она посидела с Ниной Аркадьевной в галерее, где три сестры смотрели на пустой постамент. Она дважды прошла мимо мастерской, где за пыльными окнами флигеля угадывались белые силуэты под полиэтиленом. Она съела пирожок в служебной столовой и выпила там же отвратительный кофе из автомата.

И весь этот день её не оставляла одна мысль, которая появилась утром, в галерее, когда Глеб держал в руках заключение Зотова, и с каждым часом становилась всё отчётливее.

Глеб знал про бланки Зотова, подписанные заранее. Это он сам ей сказал.

Глеб сканировал статуи в ноябре, трое суток. Он знал их «лучше, чем собственное лицо».

Глеб каждый раз спрашивал, по каким дням она дежурит и не остаётся ли она по ночам.

Глеб чистил мандарины одной спиралью так же, как водитель «газели», угостивший Валерия Павловича. И свистел. И учился в Италии.

А заключение о трещине в грозди, подписанное Зотовым, мог отнести Курочкину кто угодно из мастерской! Например, тот, кто работал в мастерской один, пока заведующий лежал в больнице.

«Но он же спорил, — возражала себе Рита. — Он же при всех сказал, что трещины нет». И тут же отвечала: «А что ему было ещё говорить при всех?»

В шесть часов, когда Рита в третий раз проходила по двору, дверь мастерской открылась и в пуховике, накинув рюкзак на одно плечо, вышел Глеб. Он запер дверь, подёргал ручку, проверяя, и только тогда увидел Риту.

— Рита? — Он подошёл к ней. Лицо у него было усталое, под глазами залегли тени. — Вы же сегодня не работаете.

— Заходила за книжкой, — процедила Рита и сама же про себя выругалась. Подозревающий не показывает своих подозрений! Что за простодушие. — А. — Глеб смотрел на неё внимательно, без улыбки. — Она там, — он кивнул на флигель, — в дальнем углу. Я её укрыл. Ничего с ней не случится. — Он помолчал. — Вы ведь домой сейчас? — Домой, — сказала Рита. — Вот и я домой. — Глеб поправил рюкзак. — Спокойной вам ночи, Рита.

Он пошёл к служебным воротам, а Рита стояла посреди двора и смотрела, как он уходит, и чувствовала в кармане тетрадь, на последней странице которой утром вычеркнула из своего списка фамилию «Курочкин» и вписала другое имя, пока без вопросительного знака.

***

В восемь вечера Рита постучала в окошко швейцарской. Валерий Павлович, в форменной куртке, гладко выбритый, впустил её через служебный вход, молча кивнул на второй стул у пульта и налил ей чаю из термоса.

— Без бальзама, — сказал он. — Вы же не против?

Окно швейцарской выходило во двор, и из него, как Рита теперь поняла, видно было почти всё: арку на набережную, флигель с мастерской, служебные ворота и дверь галерейного крыла. Снег, начавшийся в сумерках, к ночи разошёлся и ровно засыпал двор, укрыв утренние колеи и тропинки. Фонарь над аркой горел жёлтым кольцом.

Первые часы они почти не разговаривали. Валерий Павлович разгадывал сканворд, временами спрашивая у Риты то «приток Волги из четырёх букв», то «древнегреческую богиню вражды», а Рита смотрела в окно на тёмные окна мастерской и пила чай, время от времени ныряя в телефон и открытый там роман о карельской деревне.

В одиннадцать Валерий Павлович сделал обход, вернулся, доложил «Всё штатно» и снова сел за сканворд. Около полуночи он рассказал Рите, как в восемьдесят девятом году на складе под Читой у него пропало сорок валенок, а нашлись они через полгода в штабе округа, на ногах у генеральского караула. Оба сошлись на том, что это даже логично. В час ночи охранник задремал, уронив голову на грудь, и Рита не стала его будить.

В 2:31 в окнах мастерской мелькнул свет.

Рита увидела его краем глаза: тусклое белое пятно, проплывшее за пыльным стеклом и тут же погасшее. Она вскочила.

— Валерий Павлович!

Охранник открыл глаза мгновенно и целиком.

— Где? — В мастерской. Свет.

Валерий Павлович посмотрел в окно. Свет мелькнул снова, на этот раз ниже, у самого пола, и снова погас. Валерий Павлович снял с крючка связку ключей, взял фонарь и, подумав, прихватил из-под стола короткую резиновую дубинку, которую Рита у него раньше не видела.

— За мной, — сказал он звенящим шёпотом. — И тихо.

***

Они пересекают двор. Снег скрипит под ногами так громко, что Рите кажется: их слышно по всей Мойке. Валерий Павлович идёт впереди, пригнувшись, держа фонарь выключенным. У двери мастерской он останавливается, прикладывает ухо к филёнке. Внутри тихо. Потом — шорох, лёгкий, будто кто-то переступил с ноги на ногу.

Валерий Павлович перебирает ключи на связке, находит нужный, вставляет его в замок. Ключ поворачивается без звука. Дверь открывается.

В мастерской темно. Пахнет гипсом, растворителем и мандаринами. Белые силуэты под полиэтиленом в дальнем углу едва различимы. Посередине мастерской, на «черепахе», стоит Осень, укрытая серым одеялом, и рядом с ней — тёмная фигура, которая при звуке двери резко оборачивается.

Валерий Павлович включает фонарь.

— Стоять! Охрана!

Фигура вскидывает руку к глазам. Луч бьёт ей в лицо, и Рита видит растрёпанную светлую чёлку, серый свитер, белые следы гипса на рукаве.

— Рита? — говорит Глеб, щурясь. — Так это… вы? — Я? — Рита задыхается. — Это вы! Вы здесь… с ней… ночью… — Я её стерегу! — Глеб шагает вперёд, и Валерий Павлович поднимает дубинку. Глеб останавливается. — Я здесь с семи часов сижу, под столом, как дурак, потому что был уверен, что сегодня за ней придут. А пришли… вы. — Он переводит взгляд с Риты на охранника и обратно. — С охраной. — Вы сказали, что идёте домой! — А вы сказали, что идёте домой! — Глеб опускает руку. — Рита, я с первого декабря думаю, кто это делает. Вы появились в марте. Вы сидите у них восемь часов в день. Вы ведёте какую-то тетрадь. Вы трогаете экспонаты, когда никто не видит. Вы знали про тёплый мрамор! Вы знали, Рита, а этого даже Нина Аркадьевна не знала. Что я, по-вашему, должен был думать?

Рита открывает рот и закрывает его. Валерий Павлович медленно опускает дубинку.

— Так, — говорит он. — Докладываю. Я ни хрена не понимаю.

И в этот момент где-то в глубине дома, едва слышно сквозь стены, бьют старинные часы танцевального зала, которые не заводили, насколько Рите было известно, с восьмидесятых годов. Они бьют один раз — коротко, глухо. Рита машинально смотрит на телефон.

2:47.

Серое одеяло на «черепахе» шевелится.

***

Рита потом часто вспоминала эту минуту и каждый раз удивлялась, как по-разному отреагировали на неё двое мужчин, стоявших рядом с ней.

Валерий Павлович, увидев, как одеяло соскальзывает с мраморных плеч на пол и как Осень, переступив с платформы на паркет, поправляет на плече гроздь и оглядывается, сделал два шага назад, нащупал за спиной перевёрнутое ведро и сел на него. Фонарь он при этом держал ровно, луч даже не дрогнул, и Рита потом думала, что двадцать пять лет службы, видимо, на что-нибудь да годятся. Он не сказал ни слова. Только очень-очень медленно снял форменную кепку и положил её себе на колено.

Глеб не сел. Он стоял, где стоял, и лицо его в свете фонаря было совершенно неподвижным, как будто это он, а не Осень, был из мрамора. Потом губы у него шевельнулись, и Рита услышала, что он говорит что-то по-итальянски, очень тихо, одними губами, одно и то же, несколько раз подряд.

Осень посмотрела на него, на Риту, на Валерия Павловича, сидящего на ведре, и улыбнулась углком рта.

— Обратите внимание, — сказала она своим сухим голосом экскурсовода. — Реставратор Глеб Андреевич. Трое суток меня сканировал. Миллиметр за миллиметром. — Она помолчала. — Щекотно было.

Глеб закрыл лицо руками.

***

Сёстры пришли через несколько минут. Рита услышала, как за дверью мастерской тяжело и осторожно заскрипел снег, и мгновение спустя в проёме показалась Лето, а за ней Весна, которая, увидев Осень, бросилась к ней через всю мастерскую и обхватила её обеими руками. Мрамор стукнул о мрамор. Звук вышел высокий и чистый.

— Целая, — сказала Весна, отстраняясь и разглядывая сестру. — Реально целая. А мы думали — всё, капец. — Сударыня, — сказала Лето, обращаясь к Рите, но глядя на Глеба, — кто этот молодой человек? — Он… — Рита запнулась. — Он, кажется, тоже её стерёг. — Кажется, — повторила Лето.

Глеб отнял руки от лица. Он смотрел на Лето снизу вверх, и Рита видела, как у него дрожит подбородок.

— Я вас сканировал, — сказал он хрипло. — Вас тоже. В ноябре. Простите. Я... не знал. — Мы знаем, что не знали, — ответила Лето. — Тот, кто знал, не стал бы просить прощения.

Она повернулась к Осени.

— Домой, — сказала она. — Постамент твой пуст, никто на нём не стоит. Ты можешь вернуться. Пойдём, пока есть время. — А утром? — спросила Рита. — Утром придут и увидят, что она снова в галерее. — Пусть видят, — сказала Осень. — Пусть объясняют. Как справедливо отмечал Фаддей Лукич Сверчков, это не моё дело. — Она перекинула гроздь на другое плечо и посмотрела на Глеба. — Молодой человек, вы, кажется, хотели что-то сказать?

Глеб медленно поднялся. Он подошёл к Осени, остановился в шаге от неё и, не сводя с неё глаз, протянул руку и дотронулся до основания грозди самыми кончиками пальцев, так, как, наверное, трогал её в ноябре, когда сканировал.

— Трещины нет, — сказал он. — Разумеется, нет, — ответила Осень. — Кто вам сказал, что есть?

***

Сёстры ушли. Рита проводила их до двери галерейного крыла и видела, как они идут по свежему снегу через двор — Лето впереди, Весна и Осень за ней, рука в руке, — оставляя за собой цепочку узких босых следов. Дверь за ними закрылась. Потом где-то наверху, в галерее, щёлкнул замок.

Когда она вернулась в мастерскую, Валерий Павлович всё ещё сидел на ведре, но кепку уже надел. Глеб стоял у окна, выходившего на задворки флигеля, и смотрел наружу.

— Рита, — позвал он, не оборачиваясь. — Подойдите.

Рита подошла. Окно выходило в узкий глухой проход между флигелем и соседним домом, куда никто никогда не ходил и где летом росла двухметровая крапива. Сейчас проход был засыпан снегом, свежим, нетронутым — нетронутым везде, кроме одного места.

Под самым окном снег был истоптан. Кто-то стоял здесь, у стекла, долго переминаясь с ноги на ногу. Следы были от больших мужских ботинок, а рядом с каждым левым следом в снегу темнело маленькое круглое отверстие, глубокое и аккуратное. Следы вели из прохода сюда, к окну, а потом обратно, к арке на набережную.

— Трость, — сказал Валерий Павлович, подойдя к ним сзади. — У меня у тёщи такая. — Он стоял здесь, — тихо сказала Рита, — и смотрел на нас. Всё время? Пока мы… пока они…

Глеб ничего не ответил. Он открыл окно, впустив в мастерскую холодный воздух, перегнулся через подоконник и что-то поднял со снега. Потом закрыл окно и протянул Рите на раскрытой ладони.

Это была мандариновая кожура. Целая, неразорванная, снятая одной длинной оранжевой спиралью, ещё влажная изнутри.

— Вы тоже так чистите, — сказала Рита. Голос у неё сел. — Я видела. — Я тоже так чищу. — Глеб смотрел на кожуру. — И Денис так чистил, лаборант, которого в августе уволили. И Света, и Маша, которые у нас на практике были. Мы все так чистим, Рита. Нас этому научили в первую же неделю вместе с тем, как держать скальпель. Говорили: у кого кожура рвётся, у того и позолота поплывёт. — Он поднял на неё глаза. — Это зотовская спираль.

В тишине мастерской было слышно, как на подоконнике хрустит снег, сдвигаемый закрывающимся окном.

— Аркадий Семёнович, — сказал Глеб.

***

📖 Глава 1. Зона четырнадцать 📖 Глава 2. Тетрадь наблюдений 📖 Глава 3. Два часа сорок семь минут 📖 Глава 4. Акт выдачи

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне