Чернильный лес

В воскресенье Рита весь день просидела дома, перечитывая записку, и к вечеру знала её наизусть. Она перечитывала её, пока пылесосила, пока остывал томатный суп, который она давно хотела приготовить, пока вынимала со стеклянных полок хрустальные статуэтки лошадей и маленькие копии Фаберже, чтобы смахнуть с них пыль. За окном уже стемнело, а она то и дело заглядывала в блокнотный лист и, каждый раз доходя до первых строк, останавливалась.

«Вы внимательная. Это редкость. Но в некоторых местах лучше быть невнимательной».

Нине Аркадьевне она так ничего и не сказала.

В субботу старушка и так что-то заподозрила, потому что трижды спросила у Риты, не простудилась ли она. Рита все три раза чихала и не могла смотреть Нине Аркадьевне в глаза. Зато Глебу и Валерию Павловичу она показала записку в швейцарской тем же вечером. Глеб прочитал и сказал сразу: «Почерк его. И пружинка». Валерий Павлович про почерк ничего не утверждал, но когда вернул записку, пробурчал: «Одна – это вряд ли».

Договорились так: Рита идёт на мост одна, как и просил Зотов, а Глеб и Валерий Павлович ждут под аркой Кирилловского дома, в тени, откуда мост хорошо просматривается целиком. Если что-нибудь пойдёт не так, Рита поднимет руку. Что именно может пойти не так и что тогда делать, они обсуждать не стали.

В половине третьего ночи, уже двадцать первого декабря, Рита вышла из такси на углу Мойки и Фонарного переулка и пошла к мосту.

***

Ночь была тихая и очень холодная. Снег, шедший всю субботу, перестал, небо расчистилось, и над крышами висела маленькая и по-зимнему высокая луна. Мойка у гранитных стенок затянулась льдом, но посередине ещё чернела зеркальная вода. Фонари на набережной не досчитались горящих через один. Машин не был вовсе.

На Поцелуевом мосту у чугунных перил стоял человек.

Маленький и круглый, в старомодном пальто с каракулевым воротником, в меховой шапке, похожей на целого бобра, он опирался обеими руками на трость и смотрел вниз, на воду. Седая бородка, торчащая поверх завязок шапки, покрылась инеем.

Рита остановилась в нескольких шагах, и человек наконец поднял голову.

— Рита, — сказал Аркадий Семёнович Зотов. Голос у него был негромкий и мягкий. — Вы всё-таки пришли! Я так и думал. — Он улыбнулся. — Только вот остаться в одиночестве у вас, увы, не получилось. Под аркой, кажется, двое? Высокий — это Глеб, я его по росту узнаю, а пониже, хм-хм, Валерий Павлович. Ну ничего. Пусть стоят, хотя им наверняка холодно. — Где Зима? — спросила Рита.

Зотов не ответил. Он смотрел не на неё, а куда-то ей за спину, на другую сторону моста, где начинался спуск на набережную. Рита обернулась.

Там, под фонарём, кутаясь в клетчатый шарф поверх серого пальто, с таким же клетчатым зонтом в руке стояла Нина Аркадьевна.

У Риты пересохло во рту. Она смотрела, как Нина Аркадьевна идёт по мосту мелкими шажками, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться, — и думала только об одной фразе: «Вы внимательная. Это редкость». Нина Аркадьевна подошла, остановилась рядом с Ритой и, не взглянув на неё, посмотрела на Зотова.

— Здравствуй, Аркаша, — сказала она. — Здравствуй, Ниночка, — ответил Зотов. — Ты как узнала? — Я тридцать два года смотрю на эту девочку, — сказала Нина Аркадьевна, — то есть на всех девочек, которые сидят у этой двери, и вижу, когда у них в кармане записка. А у неё в субботу было такое лицо, что я весь вечер просидела в кафе напротив её дома, пока она не вышла и не села в такси. — Она помолчала. — Дорого мне это обошлось, Аркаша, музейные сотрудники на такси не то что в булочную, а даже на место преступления не ездят.

Рита повернулась к ней.

— Нина Аркадьевна, — сказала она, сжимая и разжимая замёрзшие пальцы – перчатки остались в кармане, — В записке ведь ваши слова? «Вы внимательная. Это редкость». Вы мне это говорили еще… девятого?

Нина Аркадьевна, кажется, посмотрела на неё сочувственно. А потом впервые за все годы знакомства взяла её за руку своими сухонькими и очень лёгкими пальцами.

— Это не мои слова, деточка, — сказала она. — Это его. — Она кивнула на Зотова. — Он мне сказал их в июне девяносто четвёртого, у арки, когда Весна стояла за лесами. Слово в слово. А я тридцать лет повторяю их всем, кто того заслуживает. — Она чуть сжала Ритину руку. — Вы не первая, кому я это сказала. Вы просто первая, кто их услышал. — А калоши? — внезапно спросила Рита. — Калоши, — откликнулся Зотов с моста, — Нина советует всем. Это весь музей знает. А вы решили, что калоши — тайный шпионский код?

Рита почувствовала, как у неё в груди развязывается тугой узел, закрученный там до тошноты с самой пятницы. Она хотела что-то сказать, но не успела, потому что в этот момент над Мойкой за жёлтым фасадом Кирилловского дома, глухо и коротко ударили часы.

Один раз.

***

Они вышли из-под арки через несколько минут. Глеб и Валерий Павлович, стоявшие в тени, отступили к стене и пропустили их, и Рита видела с моста, как Валерий Павлович вновь снял кепку. Сёстры перешли набережную, ступая по снегу босыми мраморными ногами, — Лето впереди, Осень и Весна за ней, — и поднялись на мост.

Увидев Зотова, Весна остановилась. Потом она сорвалась с места, пробежала оставшееся и, наклонившись, обхватила маленького старика в каракулевом воротнике обеими руками, так что он покачнулся и едва не выронил трость.

— Аркаша! — сказала она. — Аркаша, ты где был? Тебя пять четвергов не было! Мы думали, ты — всё. Капец. — Почти, — ответил Зотов из-под её руки. — Почти капец, девочка. Но не совсем.

Лето и Осень остановились в двух шагах. Лето спокойно и строго смотрела на Зотова сверху вниз.

— Здравствуйте, Аркадий Семёнович, — сказала она. — Здравствуй, Лето. — Где наша сестра?

Зотов осторожно высвободился из рук Весны, поправил шапку, на правом ухе сползшую вниз, и опёрся на трость.

— В Шушарах, — сказал он. — На складе. В ящике с надписью «Копия. 1/4». Ей тепло, насколько вам вообще бывает тепло, там сухо, я проверил, и у ящика есть защёлка с внутренней стороны, так что каждую ночь, в два сорок семь, она выходит и стоит у окна. Денис проверяет её каждый день. — Он помолчал. — Я её не крал, Лето, даю вам слово. Она… пошла сама.

Рита распахнула глаза.

— Сама, — повторила Осень. — В последний четверг перед больницей, двенадцатого ноября, — сказал Зотов, — я пришёл к вам как всегда. Вы все трое спали, а Зима не спала, поскольку… Если честно, мне кажется, что она почти никогда не спит. Я рассказал ей про Курочкина, про приказ с его камерами. Объяснил, что после операции не знаю, сколько ещё смогу подниматься по лестнице. И что Нине семьдесят один. — Он посмотрел на Нину Аркадьевну. — Прости, Ниночка. — Ничего, — сказала Нина Аркадьевна. — Мне действительно семьдесят один. — И я рассказал ей про Венецию. Что есть такой фонд. Что есть сад на Джудекке, он у самой воды, практически на том самом месте, где стояла мастерская Морацци. Что я договорился, и вас можно вывезти как копии, и никто никогда не узнает. — Зотов перевёл дыхание и сглотнул. Клинышек бороды успело обсыпать инеем ещё гуще. — Она сказала: «Я поеду первой. Посмотрю, безопасно ли. А сёстры пусть решают сами». Мы условились так: когда её позовут по-венециански, она пойдёт. Денис позвал по моей просьбе, когда всё было готово, и… вот.

Весна отступила от него на шаг. Корзинка с цветами чуть дрогнула в руках.

— Она нам не сказала, — проговорила Лето. — Она никогда ничего не говорит, — ответил Зотов. — Вы ведь знаете Зиму куда дольше, чем я. Куда дольше, чем я вообще прожил.

***

Рите казалось, что всё остальное в эту ночь произошло очень быстро, хотя на самом деле длилось почти три часа.

Говорил в основном Зотов. Он стоял, всё так же двумя руками опираясь на трость в сердце Поцелуева моста, и рассказывал. По всему выходило, что рассказать всё кому-нибудь он хотел очень, очень давно, и наконец получил возможность.

Сначала он рассказал про сорок лет тайны. В восемьдесят четвёртом, в два сорок семь ночи, Весна сошла с постамента и попросила сделать радио потише, а он от неожиданности сел на пол и сидел так до утра. Наутро он остановил старинные часы в танцевальном зале, закрепив стрелки на два сорок семь, «на память», а через неделю они вдруг ударили сами, когда сёстры проснулись, и с тех пор бьют каждую ночь, хотя их никто не заводит и даже механизм давно разобран.

Потом Зотов рассказал о письмах Морацци, которые нашёл в архиве среди других документов XVIII века. Там были сто сорок шесть писем к графу Ивану, и в последнем, где Морацци писал, что закончил самую молодую, Весну, в ночь на двенадцатое марта, было сказано:

«… закончил в два часа и сорок семь минут пополуночи по часам Реденторе. И в эту минуту все четыре открыли глаза, а я, синьор, клянусь Мадонной, не пил».

— Он никогда не пил, — подтвердила Осень. — Я помню.

Потом он рассказал, как в девяносто четвёртом, после истории с Весной в арке, он договорился с Ниной: по четвергам она ночует в доме, чтобы у охраны был ответ, отчего в кабинете хранителя горит свет и кто ходит по коридору, а он после закрытия поднимается в галерею. Все тридцать два года по четвергам сёстры не уходили на реку, а ждали его. Он сидел с ними до утра, свистел Вивальди, рассказывал новости и читал вслух письма Морацци на их языке.

— Мы вам не сказали про четверги, сударыня, — сказала Лето, повернувшись к Рите. — Простите. Но это была не наша тайна.

И, наконец, про Венецию. Как вырезал фотографию из журнала «Огонёк» и повесил в кабинете хранителя над диваном. Как все девяностые копил на поездку, подрабатывая в трех местах, но все деньги ушли на лекарства для матери. Как потом копил ещё раз, а деньги снова ушли – уже на операцию. Как он сорок два года учил венецианский по письмам двухсотлетней давности и ни разу не слышал, как на нём говорят живые люди.

— Вы не были в Венеции, — сказала Рита. Это был не вопрос.

Зотов поднял брови и выдохнул.

— Ни разу, — ответил он. — А что?

Рита медленно покачала головой. Она смотрела на фонарь над мостом и думала о пожелтевшей фотографии на кнопках, о сером куполе над серой водой.

— Аркадий Семёнович, — сказала она. — Вы спрашивали Зиму. А их, — она кивнула на сестёр, — вы спрашивали? — Я и пришёл спросить, — ответил Зотов, перебегая глазами с лица на лицо. — Завтра последняя ночь. Послезавтра в галерее будут камеры, всё так ускорилось, я оказался совершенно не готов, и тогда уже никто ничего не сможет сделать. Ни я, ни вы. Денис скоро приедет. — Он отпустил трость и взялся за отворот пальто. — Девочки. Я вас прошу. Поедемте, поедемте домой?

Сёстры молчали. Лето смотрела на воду, осень смотрела на Лето, а Весна, стоявшая чуть в стороне, совсем как Зотов переводила взгляд с одной на другую.

— Мы не можем решать без неё, — сказала наконец Лето. — Без старшей. — Она в Шушарах. — Тогда везите или нас, или её.

***

«Газель» Дениса стояла за углом, на Фонарном. Долговязый Денис, в той же самой рабочей куртке с капюшоном, выслушал Зотова, ни разу его не перебив, и не отпуская руль, потом посмотрел на часы и сказал: «Сорок минут туда, сорок обратно, Аркадий Семёныч. Успею, если ворота на складе откроют». Глеб молча сел к нему в кабину. Валерий Павлович, подумав, забрался следом.

— Поеду, — объяснил он Рите, захлопывая дверцу. — На складе тоже охрана. С охраной разговаривать надо уметь.

«Газель» ушла по пустой набережной в сторону Невского. Рита, Нина Аркадьевна и Зотов остались на мосту с тремя сёстрами.

Это были самые длинные полтора часа в Ритиной жизни. Мороз крепчал. Нина Аркадьевна достала из сумки термос, чьё появление не удивило никого, налила чаю в пластмассовую крышечку и пустила по кругу. Зотов отпил глоток и вернул. Сёстры не пили. Весна сначала ходила по мосту взад-вперёд, затем села на чугунный кнехт у спуска и обхватила руками колени. Осень, перекинув гроздь через плечо, стояла у перил рядом с Ритой.

— Вы ведь понимаете, голубушка, — сказала она негромко, не поворачивая головы, — что мы не знаем, что она скажет. Она никогда не говорит, что думает. Она старшая. Она всегда... делает, а потом молчит. — Понимаю, — сказала Рита, и, подумав, добавила: — У меня мама такая.

Осень кивнула.

— Если она скажет «едем», мы поедем, — добавила она. — Мы всегда ходили вчетвером. Обратите внимание: всегда.

В четыре сорок по набережной запрыгал свет фар.

***

Из кабины «Газели», затормозившей у подъема на мост, первым вылез Валерий Павлович, за ним Глеб. Денис обошёл машину сзади и открыл двери кузова.

Там на войлочных подкладках стоял длинный дощатый ящик. Крышка была откинута. Рядом с ящиком, держась одной рукой за борт кузова, стояла Зима.

Она спустилась на снег сама, придерживая тяжёлый плащ. Рита, стоявшая у перил, увидела на гранитном основании, под её мраморными ступнями, жирную надпись чёрным маркером: «КОПИЯ 1/4». И ещё одну, пониже, другим почерком: «НЕ КАНТОВАТЬ». Край плаща у самого низа был испачкан чем-то серым — не то цементом, не то пеплом от сигарет.

Сёстры не двинулись с места. Зима поднялась на мост, неторопливо и прихрамывая — кажется, мраморные ноги, простоявшие девятнадцать ночей на бетонном полу склада, слушались её хуже, — и остановилась в двух шагах от них. Бронзовую жаровню она придерживала у пояса.

И тут Рита увидела то, чего не видела никогда, ни в галерее, ни в мастерской: в жаровне действительно тлели угли. Маленькие и красные, они едва заметно дрожали под тонким слоем золы, и в морозном воздухе над ними вился едва заметный дрожащий пар.

Рита, по привычке, их пересчитала. Шесть.

— Здравствуйте, сёстры, — сказала Зима.

Голос у неё был низкий и тихий, ниже, чем у Лета, и в нём прорезался акцент, которого не было у остальных, — певучий и чужой, будто она так и не выучила до конца русский язык и не очень-то старалась. Весна, сидевшая на кнехте, вскочила, но осталась на месте, сжимая корзинку.

Зима повернулась к Зотову.

— Аркаша, — сказала она. — Ты спрашиваешь, поедем ли мы. — Спрашиваю, дорогая.
— Я посмотрела, — сказала Зима. — Ты сказал: «Поезжай первой, посмотри». Я посмотрела. Девятнадцать ночей. — Она помолчала. — На складе, Аркаша, на меня ставили термос. Об меня тушили сигареты. Меня звали «болванкой», потому что я «копия», а копию не жалко. Мне написали номер на ноге. Один человек сказал другому, что таких, как я, на складе сорок штук, только эта тяжелее. — Она посмотрела вниз, чуть пошевелив ногой и полами плаща. — Я стояла у окна, и оно выходило на шоссе. Там не было воды. Я думала: ничего, ведь в Венеции будет вода. Но потом я подумала и другое: в Венеции я тоже буду копией. На табличке там будет: «Копия. Полимер. Мраморная крошка». И все будут проходить мимо, потому что копию не жалко.

— Девочка… — начал Зотов. — Подожди, — подняла руку Зима. — Я ещё не закончила. — Она повернулась к Рите. Мраморные глаза без зрачков смотрели прямо на неё. — Вы — та, что считает. Мне Глеб Андреевич сказал в машине. Вы считаете цветы у Весны. Вы считаете доски под ногами Лета. Вы считаете мои угли. — Да, — сказала Рита. — Сколько их сейчас? — Шесть, — выдохнула облачком Рита. — Шесть, — повторила Зима. — А у той, что стоит на моём месте? — Семь, всегда семь.

Зима кивнула, а потом снова повернулась к Зотову.

— Видишь, Аркаша? — сказала она. — Здесь нас считают. В Венеции нас давно нет. Там вода и камень, и никто уже не знает, где лежит Морацци, как никто не помнит, как мастер нас называл. А здесь каждое утро кто-то смотрит, на какой доске стоит Лето. — Она помолчала. — Ты хотел увезти нас домой, Аркаша, я понимаю, но... это не мы хотим в Венецию. Это ты хочешь. Ты сорок два года хочешь. — Голос у неё стал совсем тихим. — Так ты и поезжай.

Зотов ничего не ответил. Он стоял, опираясь на трость обеими руками, и Рита видела, как у него на заиндевевшей бородке медленно тает иней, превращаясь в капли. Нина Аркадьевна подошла к нему и молча встала рядом, плечом к плечу.

— А камеры? — спросил он наконец. Голос у него был хриплый. — Послезавтра будут камеры. Вас ведь запрут. Вы больше никогда не выйдете на реку. — Пусть смотрят. — сказала Зима, распрямившись. — Кто смотрит, тот и бережёт. — Она повернулась к сёстрам. — Домой!

Весна, бросив на снег корзинку, первой кинулась к ней.

Дальше всё завертелось быстро и почти без слов, потому что до семи часов, когда в дом приходили уборщицы, оставалось чуть больше двух.

— Идите с нами, — сказала Лето у арки, обернувшись к людям. — Рядом и не отставая. Кто идёт с нами, тот не с улицы. Так было с Ниной и так было с вами, сударыня, в прошлый раз.

Рита вспомнила, как одиннадцатого возвращалась с моста, держа Весну за холодную руку, и поняла, почему тогда никто из сестёр не застыл на лестнице.

Копия на постаменте Зимы оказалась действительно легче. Это Рите следовало понять ещё тогда, постучав по плащу костяшкой пальца и расслышав глухой короткий звук. Внутри копия была полой. Глеб, Денис и Валерий Павлович втроём, хоть и не без усилий, сняли её с постамента, вынесли по служебной лестнице, пронесли через двор и задвинули в «газель» — в тот самый дощатый ящик, где Зима девятнадцать ночей простояла в Шушарах. Артём, дежуривший в швейцарской с наушником в ухе, на всё это даже не посмотрел. Валерий Павлович до этого сходил к нему, о чём-то коротко переговорил, и Артём, кивнув, отправился курить на набережную до шести.

Зима поднялась в галерею последней. Рита шла за ней по лестнице и видела, как медленно и тяжело она ставит ноги, как придерживает рукой край плаща, испачканный складской пылью. У дверей галереи Зима остановилась и посмотрела на Нину Аркадьевну, которая стояла у своего стула, поглаживая подушечку.

— Нина, — сказала Зима. — Ты больше не давай ему слова. Ни к чему, и держатся плохо. — Не буду, — ответила Нина Аркадьевна.

Зима вошла в галерею, поднялась на свой постамент, поставила ноги на гранит — туда, где на нём ещё виднелся след от основания копии, — протянула руки к жаровне и застыла. Рита подошла к самому шнуру. Угли в жаровне больше не светились, и пара над ними не было. Но зато их было шесть.

Лето, прежде чем подняться на свой постамент, обернулась к Рите.

— Сударыня, — сказала она. — Покорнейше благодарим.

Осень, перекинув гроздь через плечо, ничего не сказала, только улыбнулась углом рта. А Весна, уже забравшись на постамент и прижав к груди корзинку, быстро наклонилась и шепнула Рите в самое ухо:

— Цветов тридцать. Я один посеяла на мосту. Ну, кринж! Но ты завтра не пугайся.

Потом она подмигнула, выпрямилась и замерла.

Рита вышла в коридор. Нитка с печатью висела на дверной ручке. Пока она её разглядывала, за дверью что-то тихо прошуршало, ручка чуть дрогнула, и нитка соскользнула с неё и легла в железное ушко на косяке. Оттиск «07» оказался на своём месте.

***

Когда Рита спустилась во двор, уже светлело. До декабрьского рассвета было ещё далеко, но с восточной стороны растекалась полупрозрачная предрассветная мгла, которая в Петербурге зимой заменяет утро. «Газель» стояла у ворот с работающим мотором и с Денисом за рулём. Глеб и Валерий Павлович курили у швейцарской, а Нина Аркадьевна стояла у арки, где рядом с ней, опираясь на трость, стоял поникший Зотов.

Рита подошла к ним.

— Что вы теперь сделаете? — спросила она.

Зотов смотрел на окна галереи, где белели полуопущенные шторы.

— Выйду с больничного, — сказал он наконец. — Напишу акт о возврате копии в мастерскую. Отзову письмо о вывозе. — Он помолчал. — А в Венецию, Рита, всё-таки поедут копии. Настоящие, хорошие, по сканам Глеба Андреевича. Фонд ведь настоящий и выставка настоящая. Им всё равно, что ставить в сад, даже честнее получится: они думали, что получат копии, они их и получат. — Он вдруг улыбнулся, впервые за всю ночь. — Та, что стояла на месте Зимы, поплывёт первой. Пусть хоть она посмотрит на воду. — А вы? — А я, — сказал Зотов, — поеду в феврале их устанавливать. Фонд-таки оплачивает куратора. — Он покачал головой. — Шестьдесят восемь лет, столько работ, два протеза, и в первый раз в жизни полечу в Венецию. А зачем? Сопровождать копии. Девочки бы посмеялись. — Они и посмеются, но не над тобой, — примирительно сказала Нина Аркадьевна. — Ты им расскажешь в какой-нибудь четверг.

Зотов посмотрел на неё.

— В четверг меня не пустят, Ниночка. Приказ номер сорок один. — Приказы, — сказала Нина Аркадьевна, раскрывая над ними клетчатый зонт, хотя никакого снега не было, — иногда отменяют! Даже приказы Курочкина. — Она взяла Зотова под руку. — Пойдём, Аркаша, я тебя до такси доведу. Тебе по льду одному нельзя.

Они пошли под арку — маленькая старушка с клетчатым зонтом и маленький старик с тростью, — и Рита смотрела, как на свежем снегу за ними остаются две цепочки следов, и рядом с левой цепочкой серели круглые отметки трости.

***

📖 Глава 1. Зона четырнадцать 📖 Глава 2. Тетрадь наблюдений 📖 Глава 3. Два часа сорок семь минут 📖 Глава 4. Акт выдачи 📖 Глава 5. Зотовская спираль 📖 Глава 6. Слово, данное в девяносто четвёртом

Хель, знакомая людям близким и любимым как Ольга Давыдова, — писательница, историк и ведьма с хорошей источниковой базой.

🌙 Другие истории: Telegram · ВКонтакте 🪙 Поддержать звонкой монетой и оставить огонёк в окне